Рейтинг@Mail.ru

Дж. А. Лонгворт. Год среди черкесов ТОМ II

Дж. А. Лонгворт. Год среди черкесов ТОМ II 2018-04-05T13:45:56+00:00

А пока мы можем с пользой провести наше время в снискании расположения народа — неизбежный шаг для всех тех, кто желает стать их руководителем. «Мои соотечественники, — сказал он, — это крепкое и упрямое поколение, которое не боится нахмуреиных бровей какого- нибудь нынешнего князя или паши, тогда как «татлу диль» (приятные слова) могут — и я всегда в этом убеждался — повести их за собой в самый дальний путь. Между нами, в этом и состоит секрет моей популярности». Затем он указал нам, что все токавы, или общинники, жалуются, что мы в ущерб им отдаем предпочтение дворянам. Это замечание было совершенно справедливо, но в то же время мы сознавали, что ненависть по поводу наших необычных привычек обрушивается на нас меньше, чем на самих дворян, и особенно на наших друзей чинаков, которые, потихоньку вкравшись к нам в доверие, монополизировали нас, чтобы затем иметь такую же монополию на наши подарки. Однако первой нашей заботой было восстановление здоровья Мансура.

Его искалеченные ноги, которые, между прочим, он на первых порах не хотел показывать, были тщательно осмотрены Надиром и мистером Беллом. Язва оставалась открытой почти двадцать лет, и ее явно плохо лечили. Как бы то ни было, они не теряли надежды вылечить ее, и изменения к лучшему появились уже через несколько дней, что показалось самому Мансуру почти сверхъестественным. Желтый базилик и сулема, считавшиеся чудодейственными, и несколько стихов из Корана, украшенные всеми цветами радуги и сохраняемые с великой стойкостью в течение двадцати лет, не приносили никакой пользы. Также оказались неэффективными и усилия русских врачей из Анапы, к которым Мансур ходил в течение нескольких месяцев, надеясь вылечиться. Это было в те старые добрые времена, когда Россия с беспристрастной справедливостью, раздавая одновременно и пряники и удары и ведя войну на полное истребление на одной границе, на другой открывала ворота Анапы черкесской торговле. О пагубной тенденции этой торговли и о провиденциальном ее прекращении я уже говорил.

Относительно русских врачей, поскольку у нас были более веские причины увидеть первого воина Черкесии в боевом состоянии, чем они хотели, опыт нашею медицинского искусства был, вероятно, в этом плане более успешным. Следующие две недели были проведены в дневных прогулках по Себебси, и наше внимание в это время разделялось между заботой о ногах Мансура и исполнением предложенного им нам плана завоевания привязанности общества — задание довольно трудное и требовавшее не меньше такта, чем предвыборные дебаты в Англии. Чтобы привлечь сторонников на свою сторону в каком-нибудь деле, здесь необходимо начинать с обеспечения их доверия и доброй воли.

В этом неизбежном предварительном мероприятии Надиру особенно помогали три Человека, рекомендованные ему Мансуром как его хорошие знакомые, и все, как он уверял, порядочные и честные люди, которые знали все и всех в этой стране и могли существенно помочь в осуществлении его планов. В любом случае было достаточно ясно, как я попил» что он может при таких помощниках сделать не меньше, чем помощники самого Мансура. Одним из них был горбун Джефс, с которым читатель уже знаком. Другим было лицо, чье имя, но не любезное расположение, я позабыл; он предложил быть нашим поставщиком в большом количестве методов, чем те, на которых я хотел бы подробно останавливаться. Третьим и наиболее респектабельным был токав Хассан, высоко ценимый людьми его сословия, хотя и нелюбимый дворянами, в отношении которых он проявлял наглую грубость и неохотно оказывал нм знаки почтения, оказываемые им вообще всеми другими.

Поэтому он часто вступал в перебранку с ними, и некоторые выпады, сделанные в его адрес в нашем присутствии, были явно не самыми вежливыми, хотя и меньше были направлены против его личного характера, который, как у воина и патриота, был совершенным, чем против его племени, считавшегося бедным и незначительным. Во время частых посещений домов токавов именно перебранки и недовольства, которые возникали между ними и узденями, были особенно ощутимы для нас. Как-то раз я дал небольшую коробку прекрасного английского пороха, чтобы ее разделили между двумя лицами из нашей свиты, и про одного из них я не знал или забыл, что он дворянин, а другой простой общинник. Первый, как мне сказал наш переводчик, высокомерно уступил свою долю второму, отказавшись разделить порох с ним. Порох, который был предложен им, здесь в дефиците и для знатного лица, и для плебея; однако, оказывается, есть вещи, которые могут быть предпочтены даже прекраснейшему английскому пороху. Относительно токавов вообще у нас есть все основания говорить о них с похвалой.

Их гостеприимство, хотя и не столь изысканное, было не менее сердечным, чем у узденей, и явно более бескорыстное, хотя мы и приходили к ним с пустыми руками. Гостеприимство здесь хотя и является национальной доблестью, едва ли может быть причислено к достоинствам отдельных личностей, хотя все требуют его правового признания, и было бы не намного меньше, чем кощунством, не исполнить его. За все время моего пребывания здесь я встретил только одно исключение из этого правила, и поэтому, я думаю, оно заслуживает того, чтобы быть описанным.

Однажды вечером, после долгой и утомительной езды верхом, мы остановились во дворе одною зажиточного хозяйства, которое, как нам сказали, отведено для нас на эту ночь, но наш хозяин, воистину старый мошенник, вместо того, чтобы энергично взяться самому и его семье за разжигание огня и приготовление постелей для нас в доме для гостей, стоял, против обычая, как столб у дверей своего гарема, глядя негодующим взглядом на наших спутников, пока они входили во двор, и бормоча что-то не очень приятное для нас, и когда по моему настоянию его слова перевели, то оказалось, что он пересчитывал членов нашего отряда, наполнение желудков которых, по самым скромным его подсчетам, обойдется ему во столько же, во сколько обходятся свадьба или похороны.

Поскольку пам не понравились образ и характер его гостеприимства, мы снова оседлали лошадей, чтобы поискать где-нибудь более радушный прием. Но, старик, который не ожидал такого отступления и знал, что если он допустит это, то опозорится навеки, ринулся к воротам, чтобы отрезать нам путь к выходу, и настолько велико было его желание предотвратить наш уход, что он едва не был растоптан нашими лошадьми, которых он не смог удержать за уздечки, громко крича, что он всего лишь пошутил, и призывая всех в свидетели того, что он самый шутливый старик во всем Назуквиче и никто не обращает внимания на то, что он говорит. Поскольку нам показалось, что все согласны с последним его заявлением, то мы понемногу уступили его мольбам и позволили снова ввести себя, частично силой, частично уговорами, в дом для гостей.

Дальнейшее обращение с нами вместе с настойчивым приглашением считать впредь его дом своим собственным прошло большой путь, чтобы убедить нас в том, что позднее он стал более серьезным, чем тогда, когда принимал нас впервые. Вообще же после встречи с холодностью в данном отношении мы в наших передвижениях повсюду видели, что люди соревнуются между собой в том, чтобы держать двери открытыми для нас. Среди прочих, кто домогался этой чести, как они расцени-вают ее, принимать нас, был некто, чье поведение было полной противоположностью только что описанному, и, надеюсь, оно послужит оправданием того, что я здесь его описываю. Это был застенчивый маленький человек слабого и хилого телосложения, и среди воинов он вряд ли мог рассчитывать на какое-либо уважение или внимание. Мы несколько раз замечали его следующим на некотором расстоянии за нашей свитой.

Наконец, не отважившись прямо пригласить нас, он сказал нашему переводчику, что был бы счастлив принять нас под своей крышей. Поблагодарив его за предложенное гостеприимство, мы без дальнейших колебании обняли его и получили огромное наслаждение, когда он принял нас с крайним восторгом, несколько умеряемым чувством благоговения, которое явно внушала ему наша снисходительность в принятии его доброго угощения. Поощряемый нашим одобрением, он постепенно стал более общительным и открыл нам свое сердце. «Мой отец,- сказал он,- был мужчиной высоко-уважаемым и любимым во всей стране, поскольку он был одним из самых могуществеиных людей; он был самым храбрым на ноле боя, а его голос — первым в совете. Короче говоря, насколько он был подобен льву, настолько же я ничтожен, и я стесняюсь вспоминать о нем. И только в исполнении обязанностей гостеприимства и оказании чести его дому в приеме таких гостей, как вы, я чувствую, что могу достойно заменить его и не растрачу недостойным образом то наследство, которое он завещал мне. И поэтому я не стыжусь вспоминать о нем». Короче говоря, наши друзья тока вы оказались при знакомстве весьма благородными людьми, и паша популярность среди них, как и предсказывал Мансур, возрастала в соответствующей степени. В частности, мистер Белл, вследствие его благоволения и внимания к больному, был законно допущен в их сословие. В любом месте, хотя там и имелись какие- либо незначительные навыки в хирургии и раны лечились с определенной степенью успешности, медицинские познания людей ограничивались знанием некоторых простых медицинских приемов, и том Бьюкэна оказался истинным сокровищем в его руках.

Многие отчаявшиеся в исцелении и страдавшие в течение многих лет от того, что они считали неизлечимой болезнью, были вылечены его методами. Его известность и практика возрастали с каждым днем, и дом, в котором мы размещались, каждое утро превращался в амбулаторию. Надир также вскоре завоевал расположение деликанов, среди которых он блестяще проявил свои спортивные навыки. Точным выстрелом из ружья он не раз завоевывал призы в их соревнованиях по стрельбе, и хотя он отставал от них в скачках, в которых их умение в ловкости и оборотах в седле было явно выше, чем у него, он и здесь имел свое преимущество и показывал, что стинль-чез для него — пустяки. Я не могу забыть их удивление и ликование, когда в первом своем выступлении, почти настигнутый преследователями, пытавшимися загнать его в угол, он неожиданно оставил их далеко позади, перескочив через возникший перед ним забор. Прыжки через препятствия, которые раньше совершались только по необходимости, стали, после того, как Надир показал пример в этом искусстве, популярным развлечением, и позднее мы могли видеть в течение некоторого времени, как деликаны заставляли прыгать своих лошадок через препятствия по всему Натуквичу.

Его превосходство в этом деле вместо зависти вызывало восхищение у всех мужествеиных духом людей; правда, похвалы в его адрес по этому поводу иногда звучали подозрительно ввиду их необычайности, и среди тех, кто стремился попасть в число его сотоварищей, было несколько человек, мотивы которых могли, вероятно, оказаться сомнительными. Одни человек, как это было немедленно сообщено ему его слугой Кучуком, заявил, что в его лице есть что-то неописуемое, и тем самым полностью пленил его. Короче говоря, ничто не изменило бы его судьбу, если бы он не связал себя торжественной клятвой в верности и дружбе, которой, как деликаны героических времен Дамон и Пифий и подобные им в Черкесии имеют обыкновение и по сей день обмениваться в подобных обстоятельствах. Надир, хотя и не видел ничего интересного в круглой глупой физиономии и вздернутом носе своего романтически настроенного обожателя, который к тому же был в возрасте под пятьдесят лет и не мог уже со своей стороны произвести какую-нибудь сенсацию, тем не менее согласился, чисто из любопытства, ублажить его. Поэтому ночью, когда все посетители уже разошлись, поскольку церемония требовала секретности, того пария ввели в дом для гостей и после многих забавных ужимок и гримас он — как мы думали, на прощанье,- самым чувствительным образом пожал ему руку; однако Кучук, выступавший в качестве переводчика и проявлявший несколько подозрительную степень заинтересованности в этой церемонии, объявил, что для того, чтобы утвердить договор, тому из двоих, кто богаче, надлежит сделать соответствующий подарок другому.

Однако при таком условии Надир попросил освободить его от соглашения и весьма бесцеремонно заявил своему Ахату, что он «желает увидеть его повешенным первым», после чего последний, поскольку его чувствам была причинена явная обида, спешно удалился, и больше мы его не видели. Таким образом, стало ясно, что если На-дир искал героя, то этот оказался но меньшей мере «не самым истинным героем». Такие разочарования, полагаю, будут испытывать часто те, кто путешествует в поисках романтики, хотя, конечно, если ее искать, то нужно искать в обществе, состояние которого подобно черкесскому, поскольку среди эле-ментов борьбы и опасности, преобладающих там, дух приключений лелеется и поддерживается на возможно высшем уровне. С другой стороны, мы не увидели в этом пароде пи свирепости, ии распущенности; если такие наклонности где-то и допускаются, так это на русской стороне Кубани, поскольку нигде больше приличия и милосердие в отношении жизни не осуществляются столь трепетно, как внутри этих столь несправедливо опорочеиных границ. И это неудивительно. Узы общественного существования будут натягиваться все туже соответственно тому, как будет возрастать угроза всему обществу.

Только во время воины с другим народом чувство патриотизма в какой-нибудь нации проявляется со всей силой, и война — как бы пи отрицали это и как бы она ни была страшна, когда, чтобы способствовать колоссальному плану неразумной амбиции, она пускает в ход объединенные ресурсы знания и ци-вилизации и начинает массовую резню — является, несомненно, хотя и ограниченной до определеиных пределов и проводится в рыцарском духе, родителем наивысших доблестей. Если развитие человеческого характера, национального и индивидуального, является великой целью нашего бытия, то целью войны является слава, не столь великая ни бедствиями, ни миром, целями которых являются корысть и материальные выгоды, ни благодеяниями, которые обычно провозглашаются по этому поводу.

Мне могут возразить, я это хорошо осознаю, что грабеж является главным побудительным мотивом Черкесской войны; таково, насколько я знаю, общепринятое мнение о ней, основанное, конечно, на том, что становится известным из пристрастных сообщений относительно обычаев этого народа в прежние времена, но в настоящее время, я думаю, нет никаких сомнений в том, что эта война является для них чисто оборонительной, или ответной. Однако, не обращаясь сейчас к традиционным и религиозным причинам ее, о которых я уже говорил и о которых обе стороны могли слышать, я полагаю, поскольку мы сейчас говорим о черкесах, можно представить множество оправданий этим пограничным стычкам, и могу добавить, что долгое и внимательное наблюдение за их национальным характером могло заставить меня задуматься над вопросом, преобладала ли когда-либо у этого народа любовь к грабежу над любовью к славе, и не была ли первая вознаграждаема меньше за ее внутренние ценности, чем за трофеи второй. Но вернемся к нашему повествованию. Хотя корыстная молодежь, как упоминалось, очень разочаровала Надира в его ожиданиях, было бы чрезвычайным, если бы среди народа, главной характерной чертой которого является пылкая любовь к смелым предприятиям, не нашлось других более сходных с ним душ.

Таким оказался Каплан (Тигр), молодой дворянин, в каждом шаге и в полных достоинства смуглых и ярких чертах которого веял со всей силой романтизм, оценить который смог бы только гений Сальватора или Рэдклиффа. С ним Надир, поскольку сходство темперамента обещало нм чрезвычайную дружбу, побратался немедленно. Они не провели вместе и часа, как у них уже появилось неограниченное число сторонников для исполнения задумаиных планов. Каплан назвал нашего друга «уста», то есть специалистом в науке взятия крепостей, а тот был в восторге от предстоящих подвигов и приключении, которые в неограниченном количестве поджидали их на другом берегу Кубани. Лом молодого вождя, в котором мы остановились на эту ночь, по своему месторасположению в какой-то мере способствовал их планам: он выглядывал из лесистого уголка на холме на безграничные просторы русских степей, как лачуга рыбака возвышается над океаном и представляет его взору сцену его прошлых тяжких трудов и утрат вместе с полем будущих усилий.

Каплан был самым знаменитым из проводников на Кубани, один из тех, кого можно найти в устье каждого ее притока и занятие которого считается высоко почитаемым, поскольку связано с большим личным риском и ответственностью, ибо они не только обязаны извещать своих соотечественников о передвижениях противника на границе, но и, после проникновения через границу с целью разведки, прокладывать путь каждой экспедиции. Именно в этот сезон проводники использовались самым активным образом, поскольку приближался период, когда мороз сковывал реку, которая становилась мостом к оборонительным сооружениям не могущих иначе защититься черноморцев и способствовала проведению наиболее опустошительных набегов. В этот период они поодиночке или во главе небольших партизанских отрядов переплывали или переходили вброд через Кубань в различных точках, сея дикий страх в близлежащих районах. Два войска, ушедшие в Ставрополь, из-за этих тревог были возвращены в Екатеринодар. Мы сами, хотя и оставались в Черкесии, своими глазами видели своеобразное, как нам показалось, проявление паники, которая затем широко распространилась в России.

Надир, если бы эти страницы попались ему на глаза, несомненно вспомнил бы ту ночь, когда вместе с Капланом мы осмотрели крепость в Абуне и были ужасно напуганы при захвате песчаного гарнизона, часть которого, к немалому ликованию черкесов, предприняла отчаянную попытку спасти свиней, пасшихся за воротами крепости, тогда как остальные яростно обстреливали нас из пушек со стен крепости. Ночь тогда застигла нас на обратном пути после этой разведки между Абуном и Кубанью, но темнота, рассеиваемая только луной в первой четверти, проливавшей слабый свет на прерывистую гряду Малого Кавказа, черневшую в ночи ниже нас, была вдруг рассеяна светом пожара впереди нас; в то же время другие огни, вспыхивая почти одновременно справа и слева, с большим эффектом освещали, настолько же величественно, насколько и ужасно, безбрежные и мрачные границы московитов. Это явление, потрясающее для нас, нисколько не удивило черкесов, которые объяснили нам, что это меры предосторожности, предпринимаемые русскими против внезапного нападения на них. Казалось, что они наслаждаются, сжигая тростниковые заросли, служившие их врагам в качестве засады на другом берегу Кубани; но эти предосторожности чер-кесы высмеивали с презрением, так как они знали, что они приносят лишь частичный успех, и сейчас, в качестве комментария, говорили: «Пусть трепещут, кяфиры! Теперь их черед дрожать».

Глава 13

Внутренние реформы у черкесов. Национальная клятва. Мы покидаем Кубань. Успехи еберов. Снова Гуз-бег. Ночная тревога.

Различные страхи и надежды волновали теперь умы всех тех, кто жил в соседстве с Кубанью. С одной стороны, было крестьянство , подставленное возмездию, которое их правительство спровоцировало, по не могло от него защитить; с другой — вооруженное население, полное жара и духа предприимчивости, страстно желающее стереть отметины прошлого года и ожидающее только обычного сигнала своих вождей, чтобы подняться и выступить к границе всем до последнего человека.

Но те, от кого зависело освободить их опустошающую ярость и кто имел полномочия сделать так с помощью закона и политики (которые равным образом требовали, чтобы русские, в свою очередь, в равной степени подверглись тем же бедствиям, какие они столь беспощадно причиняли), в данной ситуации действовали под влиянием соображений, умеренность и великодушие которых, хотя и невысоко оцениваемых их противниками, могли обеспечить им симпатии тех, кто не совсем лишен таких чувств. Насколько примечательно то, что те, кого русские клеймили как варваров, могли сами первыми почувствовать все варварство этой безграничной войны, и вместо того, чтобы напасть на своих врагов, находящихся в невыгодном положении, дают им отсрочку и передышку, подкрепляемую временным отводом своих войск для искоренения внутренних неурядиц!

Им было внушено; что эти улучшения следует рассматривать как одно из условий, на которых в конце концов будет получена помощь от Аи- глии. Поэтому, с благородной верой в справедливость своего дела, вдохновлявшей их, с одной стороны, на гордое презрение их гигантского противника, и, с другой стороны, с оптимистической верой, которую не могло угасить никакое обескураживание, что ни Англия, ни Порта в конце концов не бросят их, они теперь решительно обратились к мере, которая, для того, чтобы умолить последних, могла, как они обьявили, быть более полезна для них, нем захват двадцати фортов или какой-либо военный поход против первого. Акция, которую они теперь обдумывали, включала в себя, помимо прочего, торжественное клятвенное оправдание своего национального характера, который был преднамеренно представлен в искаженном свете и очернен. Целью и политикой России было не только перерубить узы, связывавшие черкесов с их братьями- мусульманами, наполнив их страну войсками и флотами, но также отрезать их от сочувствия со стороны всего мира, неизменно представляя их как беззаконные орды варваров.

Однако ничто не могло быть более нечестным, чем такие заявления, поскольку, хотя и следует допустить, что законы и институты, признанные этими горцами, прежде не запрещали акты грабежа между членами различных племен и провинций, все же некоторые обряды, ко-торые они предписывали и которые явно содействовали всеобщей сохранности жизни и имущества, были, возможно, более прочно привержены к ним, чем законы в какой-либо другой стране. Я не слышал ни об одном примере нарушения заключенного соглашения, а что касается их уважения договоров, сама Россия может стать вынужденной свидетельницей в их пользу и покраснеть от смущения в противоположность им из-за собственного вероломства. Затем все, что нужно было им сделать, так это отказаться от обычаев, которые давали их врагам какой-либо предлог, чтобы исключить их из пределов цивилизации.