Рейтинг@Mail.ru

Дж. А. Лонгворт. Год среди черкесов ТОМ II

Дж. А. Лонгворт. Год среди черкесов ТОМ II 2018-04-05T13:45:56+00:00

Мера, с помощью которой можно было осуществить столь желаемую цель, заключалась в принесении национальной присяги. Чтобы объяснить всю полноту силы присяги у черкесов, которая, несомненно, покажется удивительной тем, кто не знаком с их обычаями, я не могу сделать ничего лучшего, чем принять их собственное определение или персонификацию ее, поскольку очень много точности в мегафорах, которые я среди них слышал. Ни в чем, конечно, нет больших различий, чем в настроении подчеркнутою сожаления, кроме истинного ликования, с каковым они признавали, что в их стране нет ни короля, ни правительства, чем выразительная искренность, с которой они так часто уверяли нас в том, что их королем является клятва. Она действительно является монархом — и единственным,- влиянию и власти (говоря морально и метафорически) которого со времен незапамятных подчиняется все на Кавказе. Ее печать является тем, что придает законность любому сообществу, социальному или политическому. Она — высший арбитр во всех спорах, единственный законодатель, чей авторитет заставляет выполнять то, что ее санкция утвердила. Все, независимо от пола и состояния, являются ее подданными. Горе тому несчастному клятвопреступнику, который посмеет предать свою преданность ей!

На него и на всех, кто связан с ним, падет погибель; его родственники погибнут как пар-шивое стадо овец; его дети, хотя он и признает и искупит свое преступление, уйдут от нею, как пора-женные плесенью колосья или иссохшие ветви от ствола; сам он, если ему позволят в дальнейшем влачить жалкое существование в пример другим, будет жить разоренным, угрызаемым совестью человеком, как бремя для земли и ее частей, изгнанник и предмет всеобщего презрения. Легко догадаться, что этой столь твердой меры контроля не избегли миссионеры и проповедники ислама, которые трудились над их обращением в свою веру в течение последних шестидесяти лет, и что вместо попыток ниспровергнуть ее они воспользовались ею как мощным дополнительным средством.

Изгоняя формы древних суеверий, они, если продолжить нашу метафору, облачили ее величество клятву более торжественными знаками отличия Корана и, взяв на вооружение между прочим сю ужасы, стали успешно использовать их в войне против обычаев. которые, хотя и были умеренные и в некоторой мере требовались гражданскими институтами этой страны, в то же время отличались от магометанского закона. Чтобы отказаться от практики грабежей и насилия, единственной мерой, как я и о всюду объяснял, с помощью которой, при отсутствии других, племена могли достичь взаимного удовлетворения и которая по существу, не означала никакой степени морального позора, была жертва несколькими людьми, чтобы склониться к ее принятию. Поэтому было принято соглашение, но которому подразумевалось, что только те, кто особенно упорно отрекался от своих преступлений, должны были быть изгнаны из общества их комиссией — однако с оговоркой, что клятва, если она дана, будет действовать не только для обеспечения их хорошего поведения в будущем, но также относительно прошлого заставлять их восстановить награбленное имущество и уплатить штраф в случае доказательства каждого преступления. Конечно, при существующих обстоятельствах было всеобщее нежелание принять ее, и война между более стойкими мусульманами и партией отказывающихся принять такой закон, численно намного превосходившей тех, велась с большим упрямством, хотя и с незначительными успехами на стороне первых, почти полстолетия.

Меры, предпринятые, чтобы осуществить ее, соответствовали примитивным манерам этого народа. Некоторое число их вождей или старейшин, объединившись в группу, должно было верхом на лошадях, с кади или управляющим во главе, отправиться в различные деревушки и долины, и там, собрав в каждом месте совет, постараться добиться от местных жителей принесения клятвы. Иногда, если их невозможно было убедить мирными средствами, следовало применение более суровых мер, и спорщики колотили друг друга палками. Но этот вид перебранки редко влек за собой смертельный исход, и, чтобы охарактеризовать ее более полно как спор между братьями, они в шутку прозвали ее «битвой хлыстов». Таково было аномальное состояние этих провинций, хотя они и сохранили связи с Турцией, перед тем, как Анапа была окончательно сдана русским, и до этого времени, хотя ее семена ревностно разбрасывались пашами этой крепости (один из которых, Хасан-паша, возглавлял отряд еберов, поскольку те, кто управлял ею, получал такой титул), клятва имела слабый успех. Однако дело изменилось после снятия турецкого покровительства, что партия реформаторов поспешила объявить немедленным следствием упрямства своих противников.

Отсюда следовало, что единственным их шансом на восстановление его и полу-чение более мощной помощи от Англин является добровольное подчинение обязательствам, которым они до сих пор столь упорно отказывались подчиниться. Но главным, что убедило их в унизительном облике их позиции и повлекло за этим благотворную реакцию, было событие, происшедшее летом 1834 года — эпоха, достойная навсегда запечатлеться в анналах этих стран. Это было после того, как мистер Уркхарт, первый посетивший их англичанин, высадившись в трудный для них час, как «бог из машины», с борта катера «Турчанка», обращаясь к толпе, собравшейся на площадке около Анапы, сказал им, что необходимым условием помощи и поддержки со стороны Англии, которой он обещает для них добиться со всем старанием, является начало прекращения их раздоров и хищнических привычек, как следствия раздоров между различными племенами и областями, и что пока Россия упорствует в войне против них, они не могут рассчитывать на одобрение торговли, которую она открыла с ними как приманку с крайне зловещими намерениями. Эффект от этих убеждений был в высшей степени мощным и немедленным,- вероятно, намного большим, чем сам тот, кто это делал, ожидал и предвидел.

Брошенное таким образом опрометчивой рукой семя принесло обильные плоды, невиданные в истории по Скорости и степени роста. Торговля с Анапой, которая уже наводнила эту страну шпионами и русскими агентами, была в конце концов пресечена; любые сношения с русскими зап-рещались под условием жесточайших наказаний. Но не только эти меры предосторожности были предприняты против впешнего врага, но и в качестве залога их желания установить прочный порядок, который был рекомендован им, они постановили распространить эту клятву на все население.

В соответствии с этим было велено каждому взрослому человеку в Натуквиче дать клятву, а старейшины преуспели в приведении к клятве населения до Азипса — пятого района Шапсугии в восточном направлении, когда, то ли из-за сопротивления местных жителей, которые угрожали гражданской войной, если их будут принуждать, то ли из-за неожиданного вторжения русских, их дальнейший успех пресекся. Эффект этой клятвы и противоположность, установившаяся в течение последних нескольких лет между присягнувшими и неприсягнувшими районами, были почти сверхъестественными, поскольку первые отличались замечательным единодушием и добрым порядком среди них, тогда как вторые из-за их неуправляемости находились в безудержных связях с русскими, осуществляя их через нейтральную провинцию Задуг.

Русское правительство, сознавая выгодность возделывания этих настроений и находя закрытыми двери для ее торговли в одном месте, соответственно пыталось открыть их в другом и недавно открыло торговый пункт на том берегу Кубани, напротив впадения реки Аштук, под покровительством черкеса-изменника, который был произведен в чин полковника русской армии. Русская партии в течение последнего месяца тайно создавалась в Шаисугии, и хотя, как я уже говорил, вожаки этой фракции были вынуждены в конце концов иметь дело с Мансуром и Шамизом, эта зараза вместе с деморализацией, которая шла в ногу с ней, распространилась в обществе настолько, что искоренить ее можно было только одним путем — неизбежным лекарством против всех беспорядков, а именно: более суровым испытанием клятвы. С некоторым удивлением мы услышали о решительно объявленном нам Хаджи-Оли-эфеиди намерении отправиться походом на непокорный район Азине.

Достопочтенный судья, хотя нам и казалось, что ой имеет в виду военную экспедицию, никоим образом не был предводителем нашего отряда: война не была его стихией, если не говорить о войне кнутов, в которой, не меньше, чем на словах, он был достойным противником любого мужчины, и именно к такого рода стычке он отважно вел нас как наш корифей. Иногда ему приходилось также замыкать шествие как доезжачему, поскольку многие из нашего отряда, в частности, делнканы, которым не нравилось изменение в наших планах, выражали намерение сбежать. Дело приведения в порядок их собственного дома меньше соответствовало их вкусу, чем обшаривание домов их врагов.

Со своей стороны мы стали более полно понимать значительность этого крестового похода, в который мы втянулись и для успеха которого, как англичане и друзья этой страны, могли сделать большой вклад своим личным присутствием; с большим сожалением и долгими взглядами через Кубань Надир распрощался со своими товарищами и проектами, которые они составили на ее берегах. Однако ему было суждено подвергнуться более великим искушениям. Днем позже мы распались с Тигром, которого встретили величественно шествующим но равнине Аденкум, почти как старый лев Хаджи-Гузбег; с ним были его оруженосец и паж с запасным скакуном. После обычных приветствий, которые мы произнесли спешившись, мы снова сели на лошадей и поехали дальше вместе. Не каждый день мы встречали такого героя, и самое меньшее, что мы должны были сделать с ним, так это устроить пирушку, для чего очень удачно подвернулся под руку дом нашего старого знакомца Апукая, где, как мы уже знали по опыту, нас ожидает всегда самый сердечный прием — за вознаграждение.

Я хотел бы упомянуть, что этот изобретательный джентльмен, когда я говорил о нем в последний раз, некоторое время крутился около нас в приятном ожидании довольно выгодного дельца с Надиром, чьи богатство и щедрость привлекали его в расчете на подарки. Однако на этот раз он не был совершенно уверен в успехе приборов на его столе: степень его ожиданий подтверждалась величиной приманки, и лошадь небольшой цепы, которую он вручил ему со многими бестолковыми словами в придачу, оказалась для него весьма прибыльной спекуляцией. После того, как он настоял на том, чтобы его подарок приняли, его назойливость сделалась бесконечной, и единственным средством, с помощью которого Надир мог отделаться от него, после того, как он подарил ему по крайней мере двойную цену той лошади, было вернуть ее ему.

Пирушка, которую он подготовил для нас, состояла, как обычно, из жирного барашка с молоком и медом, которые мы обильно запивали бесконечными чашами бузы и баксимы. Предоставив остальным гостям вливать в себя сколько угодно первого, мы присоединились к Хаджи, чей вызов мы не могли вежливо отклонить, в обильном возлиянии второго. Это была сильнодействующая разновидность меда, который, хотя и не столь невкусный, был намного более опьяняющим. Однако какова бы ни была его сила, он решил, очевидно, испытать его против наших голов — эксперимент, в котором, вероятно, из-за того, что они привыкли к более сильным выпивкам, чем он сам или его друзья, он оказался в значительно худшем, чем мы, положении. Эта новая ситуация, произведенная добрым напитком, начала вскоре проявляться в различных проделках и экстравагантных выходках, которые обычно отмечают победный триумф веселого бога в Черкесии.

После каждого очередного кубка, который, к его вызывающему смех испугу, он находил более трудным одолеть, он, играя но всем правилам, после того, как осушил его до дна, переворачивал свой кубок вверх дном и затем, чтобы дать выход переполнявшим его чувствам, стрелял из пистолета в потолок дома для гостей. Последний подвиг восхищал, кажется, всех, кроме нашего достойного хозяина, попытки которого рассмеяться, когда он видел ущерб, причиняемый его стропилам, украшению гостиной его дома для гостей, были намного более жалкие, чем можно себе представить.

Многие из присутствующих были расположены последовать примеру Хаджи, но он наконец запротестовал против этого, заявив, что Хаджи — привилегированная личность. И этот побежденный герой, пойманный таким образом в собственную ловушку, был в конечном счете уведен в постель под раскаты хохота всей компании. Судья, который против обычая был сухогубым наблюдателем этой пирушки, вдруг встал и приказал нам поспешить сесть на лошадей; ему никоим образом не нравилась наша встреча с Хаджи, в котором он видел соперника, способного не меньше чем на подавление его отряда еберов вовлечением их в войско для военного похода под его собственным знаменем. И его опасения были небезосновательны. Хаджи имел несколько частных бесед с Надиром и, хотя не одобрял его плана ночного нападения, как противного привычкам черкесов, которые персонально не состоят на обязательной военной службе и главным побудительным мотивом для которых является соперничество, проявляемое на виду своих соплеменников, со своей стороны предложил нечто большее, чем это мероприятие, исполнение чего могло но необходимости сделать его свободным от участия в походе еберов под руководством Хаджи-Оли.

Поэтому последний, воспользовавшись мгновенным замешательством своего врага, решил как справедливый генерал, увести свои войска, но такого старого воина, как Хаджи, было не так легко провести. Кажется, он получал информацию о наших передвижениях, и едва мы прошли четверть мили, как на повороте дороги нас живо атаковал отряд пеших деликанов, вооружеиных, как некогда Бирнамвуд выступил против Дансинэйна, дубинками. С этим оружием они бросились на нас очертя голову и крича как банда дьяволов посреди наших лошадей; но это было еще не все, поскольку, пока нас столь напористо теснили спереди, в то же время нам угрожала тревога с тыла, где сам Хаджи, прорвав преграду, показался с пистолетом и шашкой в руках во главе другого отряда. Но этот старый лев не мог произвести слишком большого ужаса, поскольку у него не было времени прийти в себя после недавней пирушки, и, пошатываясь во время ходьбы в растрепанной одежде, он в этот момент намного больше походил на Силена, чем на Марса. Поэтому нам не составило никакого труда уклониться от его объятий; вероятно, у него не было серьезного намерения задержать нас; скорее всего он хотел показать нам, что не так-то легко скрыть выступление против него.

От Аденкума мы направились в Абун, где на равнине около границы между двумя провинциями в этот день собралась большая толпа народа для погребального торжества но случаю смерти некоего выдающегося человека. Судья привел нас зуда в надежде набрать в таком множестве людей для пополнения нашей партии, которая ввиду его замыслов явно нуждалась в численности и во влиятельности, но он не встретил большого воодушевления. Клятва не была популярна в этих местах, и хотя нам лично оказали все знаки уважения, выраженного распорядителями на таких высоко значимых собраниях и соответствующего примитивности торжества, Хаджиоли сумел набрать всего лишь несколько наших новых сторонников. Было очевидно, что здесь много таких лиц, которые, совсем не помогая в навязывании клятвы другим, имели решительные возражения против того, чтобы дать ее самим, и готовые, насколько это было возможно, присягнуть во враждебности к русским, они даже не задумывались о том, чтобы отказаться от своих частных раздоров.

В тот день мы сами были свидетелями инцидента, который подтвердил решимость, с каковой они все еще совершаются. Какой-то мужчина, мчась полным галопом через группу пеших людей на равнине, умышленно выстрелил в одного из них, который тут же упал, получив рану в ногу. Целью нападавшего было именно ранить, а не убить свою жертву; этим выстрелом он восстанавливал баланс в некоторых спорных вопросах между двумя племенами. Вследствие этого происшествия наш отряд еберов, хотя и состоял в значительной степени из высокоуважаемых тамад или старейшин, все же для того дела, каким мы занимались, был сравнительно малочисленным, смело выступил вперед, чтобы привести к столь неприятной присяге упрямый район, состоявший примерно из 10 000 жителей.

На границе этой провинции нас встретили, когда мы пересекли Абун, несколько руководителей Шапсугии, в том числе и Слез-Оглу-Нацва, но все эти почтенные люди, расположенные, насколько они могли таковыми быть, следовать нашим замыслам, все же, лучше знакомые с сопротивлением, чем мы ожидали, становились с каждым днем все более равнодушными и нерешительными. Единственным их ответом на все аргументы и увещевания Хаджи была ссылка на незначительность нашего отряда или вопрос о том, почему Шамиз или Майсур не сопровождают нас. Имя последнего было явно надежной опорой, и это была самая большая нехватка для того, чтобы наше дело имело успех. Поэтому, переправившись в пути через реки Богондур, Шебиг и Хуф, на каждой из которых судья проводил советы и произносил почти бесполезные речи, мы заметили, что численность нашего отряда, вместо того, чтобы увеличиваться, значительно уменьшилась из-за дезертирства наших спутников.

Возмущение Хаджиоли по поводу апатии и отступничества шапсугов не имело границ. Успех того дела, каким мы занимались, по частным и общественным причинам имел для него очень большое значение, поскольку, не говоря уже о штрафах, собраиных за последние преступления теми, кто проводил присягу, в которых он сам претендовал на львиную долю, другим непосредственным следствием, из-за все более сурового давления законов ислама, было распространение его авторитета как главного судьи в Черкесии.

Он долго и громко поносил буйство своих со-отечественников, которые, по его словам, не имеют интереса ни к чему, кроме битв,- склонность, которую, позабыв, очевидно, насколько она могла быть полезна в нынешних обстоятельствах, или, думая, очевидно, что ругань наиболее полно отвечает той же цели, он поносил е величайшей ненавистью. Недовольство, питаемое им ко всем военным людям и ретивым юношам, ранее уже проявилось в его враждебности к Тугузу, к моральному исправлению которого он относился с крайне презрительной недоверчивостью, и с некоторым чувством злобного триумфа, не пытаясь это скрыть, он сообщил нам об известии, совпадающем со взглядами нашего фаворита, как он назвал его. Было сказано, что он опять занимается своими дикими проделками, позволив себе угнать какое-то количество скота, принадлежащего задугам. Но были и такие, кто горячо защищал Тугуза в его отсутствие и заявлял, что если он похитил животных, то он мог, несомненно, представить веские и основательные причины для этого грабежа.