Рейтинг@Mail.ru

Дж. А. Лонгворт. Год среди черкесов ТОМ II

Дж. А. Лонгворт. Год среди черкесов ТОМ II 2018-04-05T13:45:56+00:00

Было очевидно, что судья склонен оказать ему не много благосклонности, и трудно было сказать, кого он не любит больше — его или Хаджи-Гуз-бега. Однако он обманулся, думая, что совершенно избавился от последнего. В тот вечер, когда мы прибыли па Хуф и отдыхали у пылающего очага отведенного для нас дома, наше внимание вдруг было привлечено к шипящему выстрелу из ружья в обычном сопровождении из воплей в непосредственной близости к нашему дому. Тревога, которая в столь неурочный час могла поднять суматоху, была устранена уверениями наших спутников, сказавших, что это не что иное, как свадьба, и что обычно, когда жених похищает невесту, он делает холостой выстрел по этому случаю. Но это предположение также оказалось неверным, и дальнейшие рассуждения были резко пресечены самим Хаджи, который, кажется, избрал довольно шумный метод заявлять о своем появлении и который теперь, распахнув дверь, весело вступил во главе своих спутников в наши апартаменты. Он все еще не отказался от своего замысла относительно военного похода и упрямо напрягался в собирании своей армии, как он назвал ее, за счет средств судьи.

Он водил с собой простого, но могущественного помощника в лице слепого старого певца, самого известного в Черкесии, одно слово убеждения которого было более способно собрать мужчин, чем красноречие какого-нибудь сержанта Кита в Кристеидоме. Любитель искусства народного нения, Хаджи был щедрым покровителем умелых исполнителен, и, судя по всеобщему эффекту их напевов, который они производили на него, их похвалы действительно были истинным дыханием для его ноздрей, и по большей части, когда он собирал воинский отряд, с ним всегда находился его любимый трубадур, который вместе со своей скрипкой перевозился с места на место на крупе жеребца его слуги. Поскольку я уже представил читателю образец черкесского певческого искусства, я не буду приводить слова песни, которую мы услышали на этот раз. Достаточно сказать, что она, как обычно, дышала значительным чувством и духом, к которому иногда примешивалась определенная доля юмора и сарказма.

Большинство этих излияний были импровизациями и содержали упоминания о нас и других присутствующих лицах, но самым лучшим критерием их достоинства было впечатление, производимое на слушателей, хор которых в самом конце каждого стиха, скорее произносимого им, чем напеваемого, с совершенно серьезным тоном, становился громче и более оживленным, в то время, как сам певец, его морщинистый и поблекший облик расцветали и возвышались, а его слепые зрачки «в прекрасном безумном вращении» излучали воодушевление и восхищение в самом центре собравшихся.

Когда он закончил, мы дали ему в знак нашего поощрения кусок ткани, за который мы получили, в качестве сделки, обещание получить бессмертие в специально сложенной в нашу честь песне. Но ни песни этого Тимофея, ни напевы самого Хаджи, который, схватив скрипку, спел о радостях мученичества с почти неотразимым жаром, не могли поколебать нашу решимость или отклонить нас от более полезной экспедиции, которую мы уже начали. Самое большее, что он мог сделать, это уговорить Надира сопровождать его следующим утром на свадьбу. Судья, обнаружив но своем прибытии, что последний ушел, впал в ярость и не приходил в себя до тех пор, пока предполагаемый дезертир не вернулся вечером.

На этой стадии нашего предприятия все предвещало провал. Мы достигли течения Ант-Кура, предпоследней реки перед Азипсом, по мере приближения к которому мы все более ощущали то сопротивление, которого нам следовало ожидать. До сих пор оно носило пассивный характер, поскольку народ по большей части мрачно держался подальше от нас, но теперь нам сказали об угрозе насилия, которое некоторые личности из описываемого района, доведенные до отчаяния перспективой принесения присяги, как стало известно, высказывались против нас. В некоторой мере мы были также приведены в уныние нынешним плохо скрываемым нежеланием многих принимать нас, и никогда, со времени нашего прибытия в Черкесию, мы не получали столь холодного приглашения как то, которое мы получили в уединенном хозяйстве на Ант-Куре.

Однако этот прием гармонировал с угрюмым видом самой этой местности, поскольку усадьба и ручей были усыпаны остатками их уничтоженной рощи и производили еще более гнетущее впечатление при хмуром декабрьском вечере. Покидая нас вечером на ночь и объявляя, что если бы дела не приняли совершенно другой оборот, то мы смогли бы достичь к утру убежища в Натуквиче, судья с некоторым смущением рекомендовал нам не откладывать далеко наше оружие, но держать его на расстоянии вытянутой руки. Возможно, может показаться странным, что, считая это предупреждение необходимым, он не обеспечил нас охраной, однако это было бы непростительным оскорблением для нашего хозяина, который только один отвечал за нашу безопасность. Как бы то ни было, то, что мы услышали, не могло подействовать на нас как снотворное, и было уже очень поздно, когда сои овладел нашей хижиной. Первым поддался его действию мистер Белл. Надир и я лежали, растянувшись на наших ложах, поддерживая огромными красными поленьями наш полупотухший огонь и беседуя на темы, которые вдали от дома особенно интересны для англичан.

Наше бодрствование затянулось далеко за обычный час, когда мы вдруг были встревожены звуком шагов и шепотом под сводами нашего гостиного дома. Едва они стихли, как послышался шум у двери, которую кто-то явно пытался открыть снаружи, но она была прочно заперта на большой деревянный засов, который отражал все попытки открыть ее силой. Между тем мы приготовились оказать наилучший прием, на какой были способны, нашим непрошеным гостям. В качестве наиболее существенной предосторожности Надир поспешил затушить остатки огня, свет которого, если бы нам пришлось вести перестрелку с теми, кто находился снаружи, дал бы им решительное превосходство над нами. Затем мы стали ожидать развития событий в молчании, которое несколько мгновений сохранялось изнутри и снаружи. Наконец оно было прервано уларами топора, которым, вероятно, рубили деревья в соседнем лесу. Поэтому мы подумали — что еще больше усилило нашу тревогу,- что осаждающие намереваются поджечь наше жилище и убить пас, когда мы побежим спасаться из него. Но, прослушав в глубоком беспокойстве в течение некоторого времени, мы постепенно успокоились, тишина и темнота произвели свои обычный эффект, и мы крепко уснули.

Объяснение ночного беспокойства. Лучшие перспективы. Шахин-Гери. Сражение плеток. Рамазан. Зимовка у Шахин-Гери.

Был уже ясный день, когда я вдруг проснулся из-за веселой речи, смешанной с громким смехом голоса, который был знаком мне, и в следующий момент, прежде чем полностью проснуться, я оказался в мощных дружеских объятиях Волка. Тайна прошлой ночи теперь полностью прояснилась. Тугуз, возвращаясь из области Задут, откуда он со своими приятелями гнал домой богатую добычу рогатого скота, узнал о нашем прибытии в Шапсук и, едва получив это известие, разыскал нашего кунака.

Прибыв на место в полночь, он в нетерпении увидеть нас попытался немедленно получить доступ к нам, но не преуспел в своей попытке, после чего он и его друзья срубили несколько деревьев, разожгли огонь и расположились вокруг него до утра. Отсюда и произошли ночные шумы и наша тревога. Объяснение, которое оказалось еще более интересным и удовлетворительным и которое сам судья не мог оспорить, касалось вторжения в Задуг. Будучи далеким оттого, чтобы навлечь на себя какие-либо осуждения, Тугуз, кажется, заслужил благодарность всего населения Натуквича, чьи коллективные ошибки он решил исправить самолично. Два торговца-армянина из этой области были ограблены бжедугами, и он, чтобы компенсировать убытки, захватил несколько голов их скота, так что вместо нарушении закона он проявил похвальную готовность в осуществлении его, получив ничем не омраченное удовлетворение от угона целого стада быков и коров, имея на своей стороне справедливость и чистую совесть.

Он изъявил также готовность, в доказательство своего рвения, присоединиться к нам в походе на Азипс, и сам Хаджиоли, сознавая, какой помощью может стать для него столь почитаемый воин в «битве плеток», в которой, между прочим, он сам уже отличился прежде, с радостью принял его услуги. Возможно, он уже готов был примириться с тем, что наше предприятие — я имею в виду еберов — оказалось не-ожиданно накануне триумфа. Облака, которые только вчера столь зловеще нависали над нами, вдруг рассеялись, все трудности исчезли, и мы с этого момента, за исключением нескольких волнений на Лзипсе, получили прекрасную погоду и свободное плавание. Все старейшины и судьи в совете теперь оказались ревностными и единодушными в осуществлении наших планов.

В то же утро прибыл гонец от Мансур-бея с Себебси с предписанием никоим образом не ослаблять наши усилия, успех которых так волновал его сердце, что скорее, чем они могут потерпеть неудачу, он сам, несмотря на состояние его ног, унижающее его как воина, явится на место спора в арбе, как женщина. Но главным обстоятельством, которое из всех прочих произвело эту неожиданную перемену в наших планах и в настроениях шапсугов, была своевременная и мощная поддержка некоего вождя, который, хотя мы до сих пор еще не видели его, был, как нам сказали, со времени изгнания аббатов самым влиятельным дворянином в этой области. Его звали Шахин-Гери из племени немери.

Причина, по которой он посетил нас, была простой: он состоял во вражде с нашим хозяином Шамизом, вследствие чего рассорился со всем племенем чипа- ков, многочисленные представители которого окружали нас со времени нашего прибытия сюда. Указанная вражда была семейного происхождения. Шахин-Гери взял в жены сестру Шамиза — даму несколько непостоянного и сварливого права, которая после нескольких лет жизни с мужем явилась в дом своего брата под предлогом обычного посещения к решительно отказалась вернуться к мужу. После нескольких бесплодных увещаний Шахни-Гери официально потребовал возвращения супруги или той суммы, которую он заплатил за нее. Но этот чипа к отказался принудить свою сестру или вернуть то, что он получил за нее и было, по его версии данной истории, незна-чительным или вообще ничем, после чего Шахин- Гери, который, как было заявлено ей, не был мужчиной, «таскающим угли» для чужого удовольствия, будучи тем, кем он был в Черкесии, начал, следуя обычаю в таких случаях, осуществлять свое правосудие.

Он тотчас, делая практический намек своему шурину, подстерег одного из его слуг, отобрал у него оружие, а также одежду, поскольку тот мог вполне обойтись и без нее, и отправил его домой в его первородном виде со своим приветом его господину. Это оскорбление, конечно же, привело к объявлению войны не только между зачинщиками, но также и между почтенными племенами немери и чипаков. Если Шамиз не стал искать немедленного удовлетворения и даже оставлял это дело в течение нескольких лет без удовлетворения, то для тех, кто хорошо знал старого узденя, это не означало, что он позабыл его. Таковы были причины, вовлекшие Шахии-Гери в смертельную вражду со всеми чипаками и надолго исключившие его из народного совета, в котором преобладало мнение этого народа.

Для отважного и самолюбивого вождя, каким он был, это отлучение должно было быть особенно досадным. Поэтому теперь, поскольку отряд еберов под покровительством выдающихся иноземцев, от общества которых, хотя он много слышал о них, он был отлучен, проводил свои совещания в его непосредственном соседстве, он решил, пожертвовав личными обидами, оказать помощь предприятию, успех которого, как он знал, он сможет в этот критический момент обеспечить своей поддержкой. Шаги, которые он предпринял для осуществления этих достойных решений, были, как им и подобает, открытыми и честными. Въехав верхом в кольцо совета, где еберы были заняты важными делами, он, к их изумлению, спешился в самом центре круга. Присутствовавших здесь чипаков было трое — судья Хаджнолн, свободный общинник Онгасов и юноша Ченетлук. Поведение этих лиц, когда они увидели его, чтобы немедленно отомстить врагу их племени, было различным и характеристичным.

Судья, занятый как раз в этот момент делом, которое для его целей требовало недопущения стычки и кровопролития, почувствовал естественное отвращение к жестокости даже для исполнения справедливой мести; но было нелегким делом примирить его долг мусульманского кади с долгом истинного члена племени чипаков. Поэтому в качестве компромисса он решительно отвернулся в сторону и затем, как если бы призывался срочными делами на другом краю ограды, скрылся так проворно, как только мог. Поведение Онгасова, хотя и по другим причинам, было не менее осторожным. Этот крестьянин, помимо того, что не имел кровожадного характера, почувствовал узду более чем просто только соображения справедливости — у него были дела поважнее, чем честь его господина, и он знал в точности численность рогатого скота, пасшегося в это время на пастбищах его господина. Две сотни из них, как он знал, могут стать счетом в качестве возмещения пролитой крови, и такая большая дыра в поголовье скота неизбежно повлекла за собой то, что он предпочел проделать, пусть и совсем маленькую дырку из своего ружья в теле Шахин-Гери.

Явно тревожимый этими соображениями, он вертел в руках свое ружье в манере, которая для черкеса, натренированного извлекать его с особой проворностью из войлочного чехла, была просто неуклюжей и медлительной. Не таким, однако, оказался Чепетлук. В Шахин- Гери этот простодушный парень видел только врага своего отца и своего племени. Он выхватил свое ружье и мгновенно наставил его на пего, и только благодаря проворному вмешательству какого-то зрителя, который вырвал ружье у него из рук, он ие смог в этой отцовской ссоре убить своего дядю по отцу с таким же малым сожалением, как если бы убивал дикую утку или русского. Но последний, показывая голосом и жестом, что его намерения мирные, предложил, чтобы судья сам определил размер компенсации, которую он должен уплатить Шамизу за ограбление его раба, и даже без намека на раздражение принял условия и обещал исполнить их.

Когда эти затруднения были устранены, Шахин-Гери, сопровождаемый похвалами и поздравлениями всей компании, был представлен нам как один из тех, кто желает любыми доступными ему средствами способствовать осуществлению проведения присяги или каких-либо других мероприятий, которые мы сможем порекомендовать для общественной пользы. По этим предметам, как бы освобождая себя от прошлого ограничения, он в течение длительного времени и с большой разговорчивостью выражал нам самую неограниченную преданность; и мы не могли не испытывать удовольствия и в некоторой степени не быть тронутыми, когда он в глубокой смиренности рассказал, что он долгое время не получал доступа к нам, и о безуспешных попытках, которые он предпринял, совершая длительные путешествия и постоянно кружа вокруг нас в Пшаде и Адепкуме, чтобы встретиться с нами — попытках, которые постоянно пресекались ревностной бдительностью чипаков. Короче говоря, рвение и усердие нашего нового приверженца были таковы, что несмотря на его посредственный облик, продолговатое лицо с острыми чертами и неизящные манеры, они расположили нас в его пользу; он был одним из тех, в ком бесконечная энергия характера восполняет все личные недостатки и замечательно характеризует как лидера народных масс.

Едва он примкнул к нашему делу, как его пример произвел благоприятное впечатление на весь район. С этого момента наши дела пошли превосходно, и когда через день мы прибыли на другую реку Хапл, где он проживал, мы должно быть, имели, включая пеших и коиных, половину мамлаката на своей стороне. У кунака, к которому нас определили, нас приняли, к нашему изумлению, пушечным салютом. Патриарх этой деревушки, которому было не меньше ста лет, гордился своими способностями инженера.

Его любимой игрушкой было огромное ружье, захваченное у русских, которое, поскольку он впал в свое вторичное детство, он обычно носил с большим самодовольством, основывая на нем много замечательных аланов уничтожения крепости Николай. Единственное его затруднение, как он сказал нам, проистекало из большой удаленности форта и невозможности транспортировки его «пушки» на такую позицию, откуда он мог бы удобно обстрелять его. Таким образом, его время проходило в маршах и контрмаршах (поскольку его ноги, к счастью, были в более здравом состоянии, чем его интеллект) между ружьем и крепостью, хотя до сих пор в результате его маршей и размышлении он не преуспел в том, чтобы приблизить их друг к другу хотя бы па дюйм. Если бы он знал, с какой легкостью милорды Дюрхэм и Палмерстон, чтобы добиться успеха в деле о захвате «Виксена», переместили крепость Доба в Суджук- кале, то он, вероятно, не отчаялся бы предать эту крепость огню своего ружья, как бы ни было ему трудно донести его до этой крепости. Стоило посмотреть на этого старого троянца, стреляющего из своего орудия. Это был подвиг, для которого очень редко не хватало пороха, и мы, в честь кого был произведен этот необычный выстрел, были немало удивлены, въехав верхом в церковный двор и увидев его с домочадцами, бьющим сбор, прыгающим с горящим запалом над отверстием ружья. Счастлив сообщить, что дело шло блестяще, и выстрел, учитывая малую силу орудия, был настолько громким, насколько и следовало ожидать.

На следующий день мы покидали Хапл с мощным подкреплением, но опо не сопровождало нас до самого Азипса, поскольку выступило только для демонстрации, которая, поскольку в этом деле их чувства известны, должна была сделать дальнейшее принуждение сопротивляющегося района ненужным. Как нам сказали, там были также исключения во всеобщей распущенности и несколько тайных сторонников клятвы, которые до сих пор боялись и молчали, ожидали только нашего прибытия, чтобы обнаружить себя. Однако оказанный пам прием, хотя мы и не встретили открытой враждебности, не был очень лестным. Мы встретили на дороге несколько человек, лица которых были озабоченные и угрюмые.

Принесение клятвы, которую мы пришли взять с них, заставив их извергнуть назад многое из их полученного нечестным путем состояния, проходило тяжко для их желудков. В числе праведных, кто явно не находился на Азипсе, был отважный и независимый токав по имени Мустафа, который, презрев страх, испытываемый его соседями, смело пригласил нас в свой дом, но наши враги, увидев его стойким против их угроз, прибегли к клевете. И настолько разнообразны и отвратительны были их обвинения, которые в крайнем гневе они обрушили на нас, что честный Мустафа, принимая нас, оказался в немалом затруднении. Манера, с какой он рассматривал нас, сидя на корточках напротив нас, была явно не самой цивильной в мире, и когда после некоторого изучения он вскочил и покинул комнату, а затем вернулся, чтобы снова уставиться на нас, мы стали серьезно сомневаться в состоянии его интеллекта.

При дальнейшем знакомстве, после того, как мы поговорили с ним через переводчика, наши мнения друг о друге взаимно улучшились. Мы со своей стороны обнаружили в нем прекрасного интеллигентного парня, а он, как это бывает обычно с людьми быстрых и пылких настроений, найдя, что он слишком быстро поставил свое ухо нашим клеветникам, стал с этого момента нашим самым горячим и верным сторонником. И в дальнейшем он всегда использовал любую возможность, чтобы недвусмысленно показать нам свои чувства. Утром следующего для еберы столкнулись со своими противниками, которые встретили их в сильном боевом порядке на берегах Азипса. Самые уважаемые старейшины этого района не колеблясь встали на нашу сторону и объявили себя сторонни-ками клятвы, но некоторые из седобородых и значительная часть «дикой крови» все еще упрямо обращали свои лица против нас.

Последние, полагаясь на свою численность, становились по мере продвижения дебатов все более и более дерзкими. Их возмущение было частично направлено против нас, считая вас первопричиной всех этих бедствий. Многие заявляли, что, зная о недружеской цели нашего прибытия к ним, было бы несоседским поступком для любого, живущего па этой реке, принимать пас, а один из этих молодых ораторов в пылу спора забылся настолько, что пригрозил (па грубом турецком языке, особенно оскорбительном черкесскому уху) бесчестием матерям всех тех, кто посмеет приютить нас в своем жилище. Угроза этого несчастного создания мгновенно превратила в льва нашего достойного хозяина Мустафу, который, уже приняв нас в своем доме, казалось, лично подвергался этой угрозе. Будучи человеком немногословным, он сначала предоставил Шахин-Гери, Хаджиоли и другим попытаться воздействовать убеждением, но теперь, воскликнув, что все их войско состоит из кяфиров, регентов и лжемусульман, бросил свою саблю в руку самого толстого из них.

Последствия могли быть самыми серьезными, если бы его быстро не разоружили его друзья, но, хотя холодное оружие следовало исключить из войны плеток, не было незаконным использование дубовой палки, и наш друг Мустафа, заменив ею свой палаш, принялся крушить вокруг себя с такой силой и эффективностью, что трое из неверных растянулись в тине их родного ручья в те-чение нескольких секунд. Это нападение стало сигналом ко всеобщей стычке, в которой еберы, благодаря, вероятно, вере в доброе дело, одержали полную победу. Их противники, получая справедливые удары, были принуждены капитулировать и, снова собравшись на совещание, пересмотрели дело и решили правильным принять требования еберов. Пораскинув умом, они не стали медлить в принятии утвердительного решения, поскольку им угрожали принудительные меры, с одной стороны, от народа Хапла, а с другой — от тех, кто жил дальше на восток на Иле и еще не принял клятву, и со стороны тех, кто, хотя совет еще колебался, прислал депутацию «с приветствием впереди», как выразился Надир, объявляя не только о своей готовности дать клятву, по и об удовольствии, с каковым они вобьют ее в глотки всех сопротивляющихся, а если будет необходимо, то и предадут огню их жилища. Эти сопутствующие обстоятельства оказались решающими.

Дальнейшее сопротивление было прекращено, и победившие еберы приступили, по их собственному выражению, к «подвешиванию Корана» и принятию клятвы от каждого взрослого от истоков до устья Азипса. Поражение противной партии было настолько полным, что когда мы оставили дом отважного Мустафы, на следующий раз мы остановились, прибегая к напускной храбрости или карательному правосудию, в доме самого злобного из них, который был таким образом вынужден Выставить самое изысканное угощение И скрывать свои проклятья до освобождения побережья. Этот кяфир, как в шутку заметил судья, должен благодарить свою судьбу за то, что отделался так дешево, а мы не будем предъявлять дополнительных требований за «диш паразн» (премия за свободное использование наших зубов).

Среди прочих нарушений порядка наш хозяин, как нам сказали, был очень склонен к хищению лошадей, и мы нашли даже в наших собствеиных апартаментах очень подозрительный предмет, а именно — длинное лассо или аркан современной и гениальной конструкции для ловли и схватывания лошадей. Между тем он пребывал в очень скверном настроении, поскольку знал, что скоро он должен будет принести клятву, после чего должен будет исповедаться во всех своих проступках и выплатить за них порядочную сумму в качестве штрафа. Наступило 29 ноября — первый день рамазана. Чтобы избежать скандала и в то же время угодить тем, кто нас принимал, которые в противном случае должны были бы готовить отдельную пищу для нас, мы решили соблюдать пост вместе с ними.

Поэтому мы завтракали на закате солнца, обедали в полночь, вставали к ужину в час перед рассветом и затем спали днем сколько могли. Продолжительность дня, на который распространяется пост, был не более девяти часов, так что этот переворот в наших привычках имел незначительные последствия. Однако против этого энергично возражали двое наших слуг-поляков, которые заявили нам, что как добрые католики они решительно против исполнения мусульманского поста. Поэтому мы распорядились, хотя они и не представили особеиных доказательств их христианского духа, если это не будет предлогом к превосходству над нашими слугами-мусульманами, чтобы получали пищу в дневное время. Но был еще один пункт, на который наши совестливые последователи не могли согласиться, и это относилось не к посту, а к пиршеству, о котором один из них был того мнения, что против него не может быть ортодоксального возражения в любое время, но, к великому скандалу другого, заставляло его объедаться днем и ночью в течение всего рамазана.

Я упомянул об этом инциденте, хотя он и может показаться пустяковым, для того, чтобы показать, что если нет контроля с одной или другой стороны, то очень трудно для людей, которые являются простыми созданиями их соответствеиных привычек и аппетитов, жить в гармонии вместе. Любое различие в этом плане является предметом стычки, и читатель может отсюда составить определенное мнение относительно целесообразности учреждения независимых отрядов поляков на Кавказе. Насколько мы поняли, приведение к присяге всех жителей этого района должно было занять но меньшей мере две или три недели, поэтому мы приняли приглашение Шахни-Гери провести этот промежуток времени в его доме. Вследствие этого мы 3 декабря отбыли в Хапл, где и прожили в лучшем духе этой страны и где он не пожалел усилий для нашего удобства. Главными предметами для этой цели в этот сезон года были обильные запасы провизии на зиму для людей и лошадей, множество покрывал, подушек и прочего, и что еще важнее — штабеля дров для огня, которые, поскольку их можно найти в любом количестве для рубки, наваливаются щедрой рукой в большие кучи, и таким образом огонь поддерживается днем и ночью в центре дома для гостей.

Этот большой запас дров был очень желателен, поскольку, не говоря уже о легкости самого строения, дверь, которую гостеприимство запрещает нашему хозяину закрывать, остается открытой в течение всего дня даже в разгар зимы. На наши новые квартиры нас проводил наш юный оруженосец Ченетлук. Свободный человек Угасов был отправлен Шахии-Гери с оливковой ветвью и условиями соглашения к Шамизу в Цемез. Между тем Ченетлук, отказавшись в настоящее время от идеи застрелить своего дядю, не поколебался поселиться с ним, восхищенный, очевидно, возможностью возобновить знакомство с его сыном — юноше» его лег и положения. Эти молодые люди, как это в обычае здесь, заключили вечную дружбу и с этого временя стали неразлучны, занимались упражнениями вместе днем и спали на одной циновке ночью. Более того, в течение недели они обменялись не только упомянутыми клятвами, но, что еще важнее, почти всеми предметами их личного снаряжения и одежды. В доме Шахин-Гери мы оказались не единственными гостями. Мы встретили временно помещенного там токава из Натуквича, который нарушил закон тем, что женился в своем племени натко. Он убежал со своей невестой в эту часть страны и теперь жил под покровительством Шахин-Гери.

Проведение присяги. Раздоры среди еберов. Пассивность черкесов. Их сбор для вторжения на русскую террито- рию. Ночной марш. — Исход. Погода стала теперь чрезвычайно суровой; термометр показывал ниже 16 градусов по Фаренгейту, и весь ландшафт был укрыт толстым слоем снега. Несмотря на наши уютные зимние квартиры, мистер Белл покинул нас. Он вернулся в Натуквич с двойной целью: посетить Мансура, который слова заболел после нашего отъезда, и собрать свежие силы среди вождей и старейшин с целью сменить еберов, пришедших с нами и длительное отсутствие которых вне их семей в этот период года был связан с большими неудобствами для них. Приведение к присяге народа Азипса заняло больше месяца, в течение которого Надир и я часто бывали свидетелями этой процедуры. В этих случаях оказываемый нам прием всегда бывал сердечным и любезным; настроение народа повернулось в нашу пользу. Толпа, как я полагаю, редко беспокоит себя постоянством, и было бы явно несправедливо тонко выспрашивать о том, что сталось с теми, кто так яростно противостоял нам неделю назад, поскольку мы могли, по всей вероятности, идентифицировать их с каждой личностью, которая теперь выдвигалась вперед, чтобы приветствовать пас.

Могу добавить, что черкесы — не мстительный народ, и это, как я прежде отметил, является в значительной мере следствием характера их обычаев, которые даже не требуют кровь за кровь, если они не отказываются от другой компенсации. Церемония принесения клятвы, которая была любопытна для нас как для зрителей, имела глубокий и захватывающий интерес для тех, кто в ней участвовал. При первом же посещении ее мы поняли, что означает выражение «подвесить Коран». Два экземпляра этой книги подвешивались на веревках к деревянному каркасу, поставленному в снегу. На наш взгляд, это было посмешищем, по суеверной толпой рассматривалось с чувством глубочайшего почитания.

Даже те, кто занимался сигнальными огнями на соседнем поле, бросали частые и быстрые выразительные взгляды на него, поскольку на этом простом сооружении было водружено устрашающее величие клятвы, а вокруг него маршировали вожди, старейшины и судьи этой земли, тогда как простые люди этого района один за другим подходили к нему и, отрекшись от любых торговых сделок и общения с русскими, от всякого грабежа и оскорбления среди своих людей, публично признавались во всех своих прошлых проступках. Эти действия, как я уже имел случай отметить, не являются для них позорными, если они прежде не отрекались от них клятвой, так что в признании их нет ничего слишком унизительного.

Более чувствительным делом была уплата штрафов, но как бы тяжки они ни были, никто не пытался избежать их путем нарушения клятвы. И было действительно впечатляющим зрелищем наблюдать, как седобородый воин, шрамы которого свидетельствовали о том, что ему неведом страх, так сильно трясется перед пугающим томом мусульманского закона и складывает свое ружье, свой лук или пистолет в доказательство своей искренности. Осуществление на практике всех этих штрафов и конфискаций является делом довольно трудным, поскольку после того, как они вырастают в большую груду, они становятся предметом алчности и раздоров, в таких случаях они обычно распределяют их среди всего корпуса еберов, но в данном случае оказалось, что отряд шапсугов жадно стремится присвоить их себе, ссылаясь на то, что Хаджиоли и его товарищи из Натуквича вмешались в чужие дела и они не имеют права обогащаться за счет их области.

Однако последние, заявляя, что именно они были первыми сторонниками клятвы и без их посредства она никогда не была бы затеяна, настаивали на честном и равном разделе. Споры по этому поводу стали весьма жаркими, и возникла опасность того, что плети, которые до сих пор применялись в священной войне против оппонентов, могут ради совсем незначительного и жалкого богатства быть использованы в «гражданском возмущении» и обрушиться па плечи его благочестивых руководителей. Однако они были удержаны от такого позорного продолжения своевременной снисходительностью Хаджиоли, который, хотя и явно беспокоился о своих интересах, все же решил попытаться и придумать какую-нибудь хитрость. Шапсуги были простофилями, а мы — невольным инструментом его хитрости. На следующий день после этой дискуссии, в от-ношении которой нам совершенно ничего не сооб-щили, токав Хасан, получив от него намек, явился к нам в Хапл с печальным лицом. Заявив, что ничего хорошего нельзя сделать с такими неисправимыми мерзавцами, как народ Азнпса, которые снова вос-стали против клятвы, он объявил о своем намерении приложить свои руки к этому делу и отправиться в Натуквич. Это известие относительно клятвы, которую, как нам сказали, уже приняли три четверти упорствующего района, и может, естественно, не встретить пнкакого упорства со стороны остальных, вызвало у нас великое разочарование и изумление.

Однако оно было в точности подтверждено самим Хаджиоли, который появился следом, выглядя еще более печальным и горько понося неправедных, ко-торых он обозвал всех негодяями, сводниками, без-божниками и другими эпитетами, которыми он из-ливался благодаря знанию турецкого языка. Един-ственный способ привести их в чувство, сказал он, может состоять в том, что мы сами отчитаем их, и он умоляет нас сопровождать его с этой целью в меджлис. Уступая его просьбе, мы снова отправились в Азипс и, собрав все свое знание турецкого языка, я обрушил на ассамблею (хорошо накачанную, подготовленную и подожженную самим Хаджиоли) громы и молнии моего негодования, спрашивая их, «как после отказа от испытания, против которого не может возражать пн один честный человек, они могут ожидать симпатии и помощи от других?». Их упрям-ство, сказал я им, принесет нм только разрушение им самим и их стране, поскольку от них отвернутся все их друзья, которым по возвращении в Константино-поль и в Европу мы вынуждены будем сообщить обо всем.

Сам султан Махмуд, их религиозный вождь, услышав об этом, бросит их на произвол судьбы. Эту мою тираду, поскольку шапсуги мало или совсем не понимали турецкого языка, перевел им Хаджиоли. Однако его перевод, как выяснилось впоследствии, был полностью свободным и отличным от моей речи и гласил, что если старейшины шапсугов не сделают честного и справедливого раздела штрафов, включая сюда их долю в лошадях, пистолетах, ружьях и так далее, то они точно навлекут на себя высокое неудовольствие султана Махмуда и королевы Англии; мало того, все семь королей по-чувствуют себя лично оскорбленными таким бесчестным и алчным поведением.