Рейтинг@Mail.ru

Дж. А. Лонгворт. Год среди черкесов ТОМ II

Дж. А. Лонгворт. Год среди черкесов ТОМ II 2018-04-05T13:45:56+00:00

Услышав эти угрозы, старейшины шапсугов — добрые покладистые люди — совсем поверили в то, что они исходят от нас, сразу же согласились на более равное распределение остатков, и после этого ничто не нарушало гармонию в их делах до приведения к клятве всего района. В оправдание моих друзей, характер которых эти интересные перебранки могут снизить во мнении моих читателей, я хотел бы заявить, что верю в то, что сбор штрафов никоим образом не побуждал ни одну сторону к проведению присяги. Такие штрафы предписывались обычаем и аналогией, которые, однако, в любом другом случае также обеспечивали возможность распоряжаться ими. Поэтому нам не следует удивляться, если при таких обстоятельствах воздействие корыстного чувства обманывает самое себя или если те, кто в других отношениях добровольно отдавал свое время и внимание общественным делам, стал бы добиваться вознаграждения из этого ассортимента ничьих ценностей. Тем не менее мы были весьма возмущены, когда раскрыли хитрость, сыгранную с нами Хаджноли. Также и другие обстоятельства, которые случились после присоединения к нам мистера Белла и вели к увеличению нашего раздражения против судьи, вынудили нас более не оставаться в таком соседстве, но вернуться снова в Цемез.

Читатель, вероятно, не забыл щедрого предложения Надира черкесам оплатить расходы на их посольство в Лондон. В первый раз оно было принято с восторгом благодарности. Поэтому мы немало удивились, когда приблизилось время отъезда Надира, что в этом деле оказалось какое-то колебание, и мы приписали его маневрам судьи, однако, как мы впоследствии узнали, мы были несправедливы в своих подозрениях. Хаджноли, хотя и был хитрым и вульгарным человеком, все же искренне заботился о делах своей страны.

Причина колебаний относительно послов заключалась в том, что вся страна находилась под руководством Сефир-бея, единственного, кому они уже поверили, чтобы использовать другой канал переговоров без консультации с ним. Хотя они тонко понимали выгоды, которые могли проистечь от открытия прямых связей с британским правительством, все же они осознавали, что не будет им пользы от свободы до тех пор, пока они не посовещаются по этому вопросу со своим послом в Адрианополе. В то время их упрямство в этом вопросе было нам совершенно непонятно. Однако позднее Надир устранил все сомнения, когда по дороге в Англию он посетил Сефир-бея в Адрианополе, и этот вождь показал ему письмо, адресованное ему в период, о коем я уже говорил и где испрашивалось его разрешение на предполагаемую миссию в Лондон. Эти факты весьма примечательны и важны, так как они демонстрируют осторожность и скрупулезную точность, которую они намеревались соблюдать в дипломатических отношениях; в данном случае они боялись свести их на нет использованием разных представителей.

Иностранные государства могли бы судить по ним об уровне доверия, какого такие представители могли бы заслуживать, и об уважении всех соглашении, которые они могли бы заключить с ними, самими черкесами. Послав последнее «прощай» Шахип-Гери 6 января, мы снова пересекли равнины Кубани, пред-ставляющие теперь глазу только чистую поверхность ослепляющей белизны, но деревья, мимо которых мы проходили, хотя и преображенные в такой же манере, все же блестели, опушенные снегом, и сверкали хрусталем на морозе (серебряный лес, как его называют), выглядел фантастически прекрасно, чего я никогда прежде не видел, как если бы зима украсила их своей собственной одеждой, соревнуясь с весной. Однако мороз был очень крепкий, и наши двойные овечьи шкуры не могли защитить нас от пронизывающего ветра, который проносился по всей России от нас до Северного полюса. Поэтому мы де-лали только короткие остановки и нисколько не пожалели, когда в самом центре снежной пустыни поднимающийся дым деревушки указал нам оазис тепла и доброго отдыха.

Где бы она ни находилась и кто бы ни был ее владельцем, мы спешили к ней в уверенности в искрением гостеприимстве. В Богундуре мы встретили хозяина, с которым ночевали вместе по пути в Хапл и который казался счастливым от того, что видит нас снова. Этот достойный человек имел трех дочерей, высоких, прекрасных и достаточно взрослых девушек с голубыми глазами и заплетёнными косами. Дочери по его особой просьбе сделали все, чтобы принять нас наилучшим образом.

Их поведение, в доказательство их несомненного послушания, было самым очаровательным, если не сказать нежным, причем каждая охотно брала себе предмет забот и не жалела ни улыбок, ни сердечности, чтобы сделать его счастливым. Вместе с тем их поведение не было ни бесстыдным, ии буйным, и я бы очень сожалел, если бы то, что я написал, привело читателей к предположению, что мораль этого пола в Черкесии (хотя, мудрый читатель, ваша улыбка говорит, что вы думаете именно так) не «вполне корректна». Благосклонности, которые наши менее счастливые обожатели с таким трудом скрывают и вообще подвергают сомнению «кулаками и ногтями», здесь являются только данью, какую воин чувствует себя достойным потребовать, а девичья простота редко смущается уступить. Я готов с честью подтвердить каждому их прекрасную репутацию против любых неверных толкований, и я уверен, что мой товарищ Надир в таком же споре скажет: «Позор тому, кто дурно об этом подумает»,- и будет сражаться за них, как любой рыцарь Ордена Подвязки.

19 января мы в целости и безопасности вернулись на наши старые квартиры в Цемезе, и следующая ночь прошла неотмеченной каким-либо значительными событиями, которые могли бы снова вернуть нас на Кубань. Я хотел бы отметить, что при переправах через многочисленные речушки, впадающие в эту реку, мы встречали все население в состоянии большого возбуждения, ожидающим обычного сигнала своих вождей к переправе через нее. Проводники и разведчики, отправленные на разведку, приносили назад самые благоприятные сведения относительно ее осуществимости, которую, как они все заявляли, провидение не оставит без внимания. Более того, проникнув за линию русских крепостей, они нашли бы там вещи в самом удобном для похищения состоянии. Картина угона бесчислеиных стад мелкого и крупного скота, не охраняемого ии одним пас-тухом, и процветающие деревни, не защищенные ни одним сколько-нибудь сильным существом, С ИХ женщинами и детьми, была таковой, что производила живейшее впечатление на черкесское воображение.

Все другие дела и намерения вследствие этого были отложены, и даже охотники упускали свой сезон, решая, не будут ли их порох и выстрелы израсходованы с большой пользой в этом деле, чем в стрельбе по лосям, диким кабанам и оленям. Поэтому все встречавшиеся нам воины горячо упрашивали использовать наше влияние на вождей и старейшин, чтобы они не откладывали сбор больших сил для вторжения в Россию. Однако на совещании с ними мы узнали, что в соответствии с политикой, проводимой ими в течение последнего года, они постановили не быть агрессорами, но ограничиться в будущем защитными мерами. Их цель, заявили они, состоит в том, чтобы убедить и друзей, и врагов в их мирных настроениях, и к этому они были принуждены официальным извещением, сделанным им прошлой весной лордом Понсонби через Сефир-бея. В этом документе, о котором я раньше часто упоминал, им рекомендовалось предложить условия мира русскому генералу и пообещать ему воздерживаться от любых вторжений на русскую территорию, при условии, что он со своей стороны уведет свои войска за Кубань. Действуя в духе этих инструкции и веря нм в намерении оказаться фактически под покровительством Великобритании, они до сих пор в качестве подтверждения их серьезного желания согласиться с ними почти полностью воздерживались от враждебных действий.

Между гем дилемма, в которую мы, англичане и друзья этой страны, были поставлены такими обстоятельствами, была как болезненной, так и запутанной. Если бы упомянутое сообщение в конце концов оказалось подлинным и было заверено английским правительством, то курс, принятый черкесами, оказался бы мудрым и обдуманным. Если же оно было фальшивым, они несомненно были бы очень оскорблены и оказались бы великими страдальцами вследствие проявленной ими воздержанности. Теперь, хотя информация, полученная нами но общественным каналам из Англин, могла решительно привести нас к последнему заключению, все же она могла и подвергнуть нас серьезному риску, вызвав недоверие к сообщению, полученному под упомянутой санкцией, и вследствие этого на мгновение отнести такие ничтожные манеры на счет лорда Понсонби, влача за собой, как они и сделали (поскольку они не были подтверждены британским правительством), не только полное вырождение того, что осталось от британского влияния на Востоке, но и положительный вред, ускоряя прогресс России, парализуя в течение целого года под вымышленными претензиями усилия ее наиболее энергичных противников.

По этим причинам, хорошо или плохо обоснованным, вожди высказались против экспедиции в Россию, к большому разочарованию деликанов, видевших вместе со сменой ветра и таянием льда на Кубани все свои надежды на славу и военную добычу, которые теперь развеивались на этот наступивший год. Однако около этого времени произошло несколько инцидентов, которые должны были пробудить их от бездеятельности. Было ли это связано с тем, что черкесы, удерживавшиеся от причинения вреда русским и поэтому не подозревавшие о враждебных намерениях со стороны последних, ослабили бдительность, с каковой они имели привычку наблюдать за действиями Анапы (обстоятельство, которое последние должны были понять по уменьшению числа сигнальных огней), или вследствие каких-либо новых инструкций из сострадательного кабинета Санкт-Петербурга, я не могу сказать, однако русский гарнизон неожиданно совершил вылазку и попытался ночью сжечь и разграбить окрестные деревушки. Но их успех был очень незначительным. После захвата нескольких овец и старух, которые не могли у бежать, они был и вынуждены поспешно убраться в Анапу.

Это грубое насилие повлекло за собой через несколько дней другое, более серьезное. В нескольких милях оттуда турецкое судно было вытащено на берег, и русские, неожиданно напав с моря и суши, подожгли его. При возвращении та часть русских, которая напала с суши, пострадала наиболее сильно, и если бы у черкесов не кончился порох, то ни один солдат не добрался бы до ворот Анапы. Как бы то пи было, они бросили свои повозки и раненых, в числе которых оказался их командир-офицер, и все это попало в руки победителей. Эти успешные провокации со стороны русских вызвали естественную реакцию у черкесов, как мы смогли убедиться уже на следующий день по визиту нашего неизменного друга Кериака-Оглу-Али-бея, который неожиданно вошел в пашу комназу, вооруженный до зубов, в полном костюме черкесского воина. Поговорив о некоторых посторонних вещах, он коротко объяснил нам цель своего визита. «Мы надеялись,- сказал он,- что русские извлекут урок из нашей сдержанности, но они вынудили нас последовать их собственному варварству. Мансур-бей собирает нас на Кубани, через которую, иншалла, если лед не тронется, мы переправимся послезавтра. Если вы желаете увидеть наши дела, можете присоединиться к нам; местом встречи назначен Вестагой». Следуя этому приглашению, мы выступили в сопровождении отряда наших друзей и их вассалов к указанному месту. В долипе Цемез к нашему отряду присоединился отряд всадников, и на следующий день, проезжая по широкой и населённой равнине Анапы, мы могли видеть, что каждая деревушка высылает свою долю воинов, чтобы увеличить численность нашего отряда.

Хотя южный ветер, который преобладал в течение нескольких последних дней и теперь принес почти летнюю температуру, уже был предсказан, мы собрались слишком поздно, поскольку не было видимого эффекта от нашею сбора, в котором наши интересы углублялись с ростом суеты и суматохи по мере приближения к назначенному месту. Наш нынешний способ передвижения отличался от апатичного и бесцельного характера наших прежних поездок; мы стремились все время вперед, как люди с определенными и важными целями, останавливаясь только для того, чтобы обменяться кратким приветствием с руководителями разных отрядов, присоединявшихся к нам по дороге, и затем вести их за собой с прежней поспешностью.

Но только когда мы достигли высот над долипой Вестагой, мы увидели особое оживление; с эффектом, к которому я не был готов и который мне будет нелегко забыть, стекая вниз со всех высот, окружавших эту долину как бассейн, войско за войском появлялось из зарослей, извиваясь по кручам и выскакивая на равнину, некоторые с весело развевающимися на ветру знаменами, а другие двигаясь плотной колонной, и все направлялись туда, где во впадине холма, который скрывал место сбора от взгляда со стороны кубанских равнин, был воздвигнут штандарт Мансур-бея. Было очевидно, что его призыв, учитывая, что для него потребовалось только два дня, получил достойный отклик, и с первого взгляда были видны гордость и удовлетворение, с какими этот ветеран встретил нас. Несколько дней назад мы оставили его прикованным к постели его раной, но, казалось, он не имел времени томиться дольше, и в волнении суеты, в которой мы застали его, он, казалось, забыл о ней совершенно. В числе предводителей, которые по мере появления их отрядов и занятия ими определеиных мест в долине теперь собирались вокруг него за инструкциями, мы признали друзей, чье гостеприимство мы уже испытали на себе в различных частях Назуквича.

Здесь был на своем мощном черном жеребце широкогрудый герой Арслан-Гери, затем Каплан, тигр Кубани; затем пылкий Джанбулат и веселый ветеран Шупаш; здесь же, хвастая и носясь галопом вокруг, как игривая обезьяна на лошади, находилась донкихотская фигура доблестного Атукоя — казалось странным, что это животное не лишено храбрости; но самым отважным из них всех, а теперь во всем блеске своей славы, был наш старый любимчик Волк. Время от времени он неожиданно появлялся перед нами, ухмыляясь и делая курбеты, вне себя от восторга и затем снова галопом уносился к главному отряду. В воздухе явно что-то витало, и, спросив, мы уз-нали, что он приготовил еще один сюрприз для нас, однако несколько отличный от того, с каким он обо-шелся с нами при посещении нами Теджагуса. Понимая, что этот поход под благоразумным руководством Мансура не даст простора для какого-либо чрезвычайного проявления доблести, каковым он намеревался поразить нас, он сам подготовил нечто в качестве эпизода, причем такого остроумного и отчаянного характера, что оно могло превзойти наши самые оптимистические ожидания.

Для этой цели, как нам сказали, он собрал отряд молодых людей, таких же отважных, как он сам, которые поклялись быть рядом с ним во всех его предприятиях. Но чтобы они не забыли своего обещания, которое люди склонны забывать в подобных обстоятельствах, он позаботился о том, чтобы позаимствовать на время и принести с собой карманный Коран. На нем он сейчас и приводил к клятве каждого из своих товарищей. Между тем беспорядок в войске был совсем ие большой, и обязанности Мансура как генерала (пределы которых, как и его авторитета, были весьма расплывчаты) не были столь трудными, как можно было бы ожидать, учитывая полное отсутствие дис- циплины и субординации в черкесском воинстве. Обходительность вождей и привычная уравновешенность людей обеспечивали порядок, который в такой беспокойный момент был совершенно необычным. После того как все главные вожди образовали круг, Мансур в соответствии со старыми добрыми римскими манерами обратился к ним с воинственной речью.
Хотя мы и не понимали его слово в слово, все же общее содержание его речи было понятно нам. Нахмуренный лоб и интонации, одновременно жалобные и возмущенные, этого спикера говорили не менее жалобно об оскорблениях и жестокостях (длинный и мрачный каталог), о пожарищах, кровопролитии и опустошениях, причиняемых и продолжающихся, чем неистовая страстность, которая за ней последовала; пламенный взгляд, сжатая в кулак рука и расширившаяся грудь говорили о жажде мести, быстрой и беспощадной мести за все это. В чувственном призыве, каким закончилась речь, мы услышали имена людей в названии племен, которые теперь были хорошо известны нам, и было ясно, что личные, групповые и всенародные чувства мощно откликнулись на этот призыв, и что этот призыв неоднократно был обращаем и к нам. Тесный круг, который во время этой речи его слушатели образовали вокруг нас, и внешние круги, составленные всадниками, представляли собой плотную толпу бородатых лиц в шляпах, обращеиных к оратору с самым пристальным вниманием.

Но, как бы ни волновало и возбуждало их то, что они слышали, все же они сохраняли привычный этикет и давали выход своим чувствам периодически едва слышным «амин». Среди прочего, как нам позднее сказали, он сообщил им, что его посетил почтенный отшельник, который прервал свое заключение на Кавказе, где он посвятил себя обязанностям религии и изучению астрологии, чтобы объявить ему о несомненности успеха при условии, что его сторонники, пренебрегши обычными предметами грабежа, ограничатся захватом русской пушки и амуниции — вещи, между прочим, в полезности которых святой отшельник не имел нужды убеждать Мансура. Завершил он свою речь тем, что сказал, что опи, несомненно, будут пытаться проявить свою доблесть перед английскими гостями. Однако он знает, что будет лучше доставить им удовольствие послушностью приказаниям вождей, чем каким-либо проявлением опрометчивости. Несомненно, этот намек был адресован Тугузу, который тем не менее, хотя и держался достаточно скромно, казалось, почти не воспринял его.

Затем, взяв за руку Кери-Оглу-Шамиз-бея, он представил его народу как руководителя, чей большой опыт, испытанная доблесть и благоразумие делают его достойным их доверия в намеченном деле. Этот комплимент своему собрату-вождю был насколько хитрым, настолько же и дружелюбным. Черкесы вскоре вручили власть именно этой личности, и Мапсур, кажется, был рад переложить ненавистный груз на плечи Шамиза, который со своей стороны, хотя втайне и был доволен этим, все же изобразил, поскольку он уставился опущенными глазами в края своего плаща, что такая честь его совершенно сразила. Затем было решено, что пехота, насчитывавшая треть всей армии и предназначавшаяся для прикрытия отхода кавалерии при возвращении к Кубани, выступит туда немедленно, тогда как кавалерия, чтобы дать как можно больше времени для подходящих подкреплений, будет стоять лагерем большую часть ночи на соседней пустоши, но в готовности переправиться через реку, до которой было около 15 миль, па рассвете. После окончания всех этих дел я и Надир расстались с мистером Беллом, который по частным соображениям отказался сопровождать нас дальше.

Принципиально одобряя этот поход, он был недоволен предъявляемыми к русскому правительству требованиями, которые в связи с нарушением ее территории могли подвергаться опасности не быть принятыми им. Поэтому он отделился от нас и в сопровождении врача-черкеса, одного из самых умелых в этой стране, удалился в дом недалеко от Кубани, чтобы там подождать исхода дела и быть под рукой в случае, если потребуется его помощь раненым, относительно которых он, из-за военного характера вторжения, опасался, что их численность будет зна-чительной. Что же касается Надира и меня, то нашим жилищем па эту ночь, поскольку у нас не было другой постели, кроме наших плащей, стала часть степи, запятая рыцарями Цемеза, которых мы застали уже разведшими свои костры. Новые всадники продолжали прибывать до полуночи и даже позднее; было очевидно по все увеличивающемуся количеству сигнальных огней, что мы получим большие подкрепления. Собравшаяся кавалерия в лучшем случае могла насчитывать до 5000 всадников; если бы к ней присоединились всадники с побережья, то их численность могла бы утроиться.

Исключая 50 всадников, которые пришли с Джан булатом с Абуна, опа состояла исключительно из людей Натуквича. Воины из Шапсугии, кажется, решились на отдельную экспедицию, и сообщение, вызвавшее всеобщее ликование в нашей армии, достигло нас еще во время пребывания в лагере, а именно, что под предводительством старого льва Хаджи-Гуз-бега они уже вторглись на русскую территорию и унесли богатую добычу из городов и селений на своей собственной границе. Навестив наших друзей в их жилищах, мы застали их в приподнятом настроении, слушающих песни бродячих певцов и обсуждающих свои старые подвиги. Наконец, утомившись, мы поскакали назад к нашим сигнальным огням, где сумели урвать не- сколько мгновений для отдыха, что было для меня нелегким делом.

Надеюсь, читатель поверит мне в том, что эго было меньше вследствие опасения за свою личную безопасность, чем угрызения совести относительно того, как я, как англичанин, могу оправдать свое участие в этом диком подобии войны, в которое я оказался втянут. Но мой разум постепенно успокоился на сей счет. Во-первых, я чувствовал, что если война когда-либо была освящена справедливым делом, то не может быть лучше той, что ведется черкесами; затем, если в подобного рода экспедиции мне было предназначено быть свидетелем ужасов, которые в какой-то мере неотделимы от нее, то я знал, что паше присутствие, если оно может в какой-то мере вообще оказаться полезным, должно состоять в уменьшении этих ужасов. Кроме того, я слишком хорошо знал черкесов, чтобы опасаться каких-либо возмутительных действий с их стороны. Я знал, что они никогда не убивают своих врагов хладнокровно-обдуманно и что жестокость в отношении женщин была для них наиболее отвратительным делом в их практике. Успокоенный этими соображениями, я уже начал засыпать, когда вдруг смешанный гул голосов и всеобщая суматоха возвестили, что пора сниматься с лагеря.

Было два часа пополуночи, когда черкесы начали марш, который в ночной темноте и с трудностями поверхности, по которой они шли (а она состояла из трясин, шиповника и оврагов — короче, из всего, что угодно, кроме твердой земли), не показался мне ни безопасным, ни приятным. Перед выступлением меня предупредили, чтобы я держался возле своего отряда и знамени, и я делал все, чтобы не потерять их из виду, однако, поскольку цемезцы не отличались, особенно в темноте, от других черкесов, а наш флаг, «дразня воздух праздностью», был не больше носо-вого платка не очень больших размеров, то неудивительно, что скоро я отстал от них и своего соплеменника. Время от времени наводя справки но ходу нашего движения, когда мы двигались, путаясь и карабкаясь по описанной мною земле, я обнаружил, что прошел одних за другими мимо воинов почти всех районов Натуквича. Многие из иих были вообще незнакомы мне, а о других я знал только то, что они пришли из более диких мест этой области.

У суеверного воображения странные фигуры, среди которых я ехал, не говоря уже о темных массах, протекавших с обеих сторон от нас, и все это должно было вызвать серьезные опасения. Каждый из них был укутан толстым плащом, поверх которого высовывался ствол ружья, а снизу (поскольку он полностью покрывал круп лошади) свисал хвост, которым все они, проходя передо мной, размахивали направо и налево, как черти. И они крепко поводили меня за нос в эту ночь, когда мы пробивали дорогу через непроходимые заросли, где голые ветки безжалостно хлестали и царапали меня, а иногда втыкались в штанину, когда мы тащились через полузамерзшее болото. Наконец мы остановились на привал, в центре которого оказалась значительная деревня. Там, еще раз уступив моей сонливости, я начал дремать в седле, и моя лошадь, оставшись без ужина, начала угощаться соломой с крыши дома, возле которого она стояла.