Рейтинг@Mail.ru

Дж. А. Лонгворт. Год среди черкесов ТОМ II

Дж. А. Лонгворт. Год среди черкесов ТОМ II 2018-04-05T13:45:56+00:00

Однако поскольку он все знал и делал наоборот, я мог оставаться там до страшного суда, но если бы только его оружие обернулось против него, то я должен был бы возвращаться как можно скорее. И все же, если бы мое дальнейшее пребывание там могло принести хоть какую-нибудь пользу черкесам, никакие личные соображения не заставили бы меня покинуть их, но я был искренне убежден, по уже изложенным выше причинам, что это было бы более пагубно, чем другое, для них. При разговоре с их вождями они немедленно дали мне попять, что расстаются со мной неохотно, но не будут чинить мне никаких препятствий к отъезду. Они согласились, что наше поведение по отношению к ним было открытым и уважительным, и если иногда они обманывали сами себя относительно целен нашего визита, то за это нужно благодарить других, поскольку мы представляли только себя лично и никак не были связаны с нашим прави-тельством. Даже если бы так и было на самом деле, то, конечно, мы не могли быть ответственными за его действия, и мы были обмануты относительно его намерений в такой же степени, как и они.

Действительно, письмо, присланное им лордом Понсонби через Сефир-бея, дало им такие веские основания ожидать вмешательства Англии, что они никак не отчаивались даже много позднее. Поэтому они умоляли меня пожить с ними еще немного, поскольку такое настроение этого народа в значительной степени поддерживалось в этом конфликте моим присутствием. Самым настойчивым в своих мольбах был Шамиз, заявивший, что каковы бы ни были его подозрения относительно нас прежде в связи с отсутствием рекомендательных писем, сейчас он убежден, что все они находятся в большом долгу перед нами. Затем он наедине сказал мие, что его глаза на это были открыты главным образом самими русскими, которые через тайного посланника предложили ему огромную взятку, то есть дважды заполнить его колпак золотом, если он передаст меня в их руки или убьет меня сам. Много было уговоров и обещаний, с помощью которых он и другие пытались удержать меня, и хотя они меня очень трогали и мое сердце кровоточило ввиду угрожающих им тревог, мое решение было принято, и поскольку одни мои руки не могли быть полезными в их борьбе, я решил не быть дольше средством обмана их относительно ожиданий, которые я считал полностью ошибочными.

Мистер Белл, получивший уверения от своих друзей в Лондоне, что они кое-что сделают для них, был оправдан тем, что оставался здесь; мой же долг отчетливо велел мне покинуть их. Поэтому, поскольку вопрос о моем отъезде был окончательно решен, я стал размышлять о способах отъезда, которые были не столь легки, как можно было представить. Все корабли, стоявшие па нашей части побережья, обратились в бегство при возоб-новлении блокады. Один или два, как мне сказали, находились на юге, но я очень сомневался, что подозрительность народа, среди которого я находился, разрешит мне отправиться туда. Пока я терял время в раздумьях, как исполнить свой замысел, какое-то турецкое судно, по самому счастливому в мире случаю, было отогнано вражескими крейсерами к самой близкой к заливу Цемез части побережья и к моему жилищу. Это судно сначала отплыло от Таопсы, но, будучи преследуемо русским корветом, вернулось к побережью и нашло убежище в Джанхоте; оттуда оно предприняло вторую безуспешную попытку пройти мимо русского флота в тумане, вынужденное плыть вдоль берега почти под самыми стенами Анапы. Из этой опасной стоянки оно вскоре было изгнано русским фрегатом, посланным сжечь или захватить его.

Пользуясь безветрием, оно ухитрилось с помощью своих весел оторваться от преследователей, которые попытались догнать его на лодках. Однако судно достаточно далеко вырвалось вперед, и пока те разворачивались, оно уже исчезло из виду, будучи быстро вытащено на берег и совершенно скрыто сучьями, привязанными к ее мачтам и оснастке, так что стало совершенно похоже на дерево. В таком состоянии оно ожидало теперь благоприятного северо-западного ветра, который дал бы ему возможность проскользнуть мимо блокирующей эскадры ночью. Я не стал больше изобретать мер осуществления моего бегства, которое мне послало Провидение таким образом в качестве единственного выхода. Один из рейсов (поскольку вопреки турецкой поговорке, которая гласит, что слишком много капитанов потопят корабль, на этом их было три) ожидал меня в моем жилище, и после того, как мы договорились о моем проезде, я пересек холмы и заключил договор с его партнерами. Теперь мы ждали только благоприятного ветра, и я заполнил этот промежуток времени прощанием с моими друзьями.

После того, как распространилось известие о моем отъезде, ко мне пришла депутация от кубанских равнин во главе с Капланом и Хатовым с приглашением на национальный совет в Аденкуме, где, как они сказали, я буду иметь возможность поговорить в последний раз с мамлакатом и формально попрощаться с ними. Осознавая, однако, что если я уйду так далеко от берега, то судно при благоприятном ветре может уплыть без меня, я отказался побывать там лично, но поручил Шамизу передать мои прощальные приветы и благодарность их вождям и старейшинам. Тех из них, кто жил на расстоянии одного дня езды верхом от побережья, я посетил. Затем в сопровождении Османа, преданного товарища во всех моих экскурсиях, я в последний раз побродил по полям, лесам и горам прекрасной области Натуквич, и тогда я почувствовал, как сильно в течение двенадцати месяцев я привязался к ней. Еще раз я взобрался на самый высокий пик, возвышавшийся над равниной Кубани; еще раз я посидел у гостеприимного очага и выпил за здоровье доброго человека прощальный кубок; еще раз присоединился к простой пирушке этого народа на священном празднестве, проводимом в низинах между Цемезом и анапскими плоскостями; в последний раз побывал на торжестве, танцах и погребальных играх, и затем с искренним сожалением с обеих сторон попрощался с собравшимся там мамлакатом.

Последним моим переводчиком для своих сооте-чественников, так же, как он был и первым, стал судья Хаджиоли. В ответ на мою речь он сказал: «Итак, бей, ты покидаешь нас. Ты очень долго жил среди нас, и мы стали считать тебя одним из наших, но, к счастью для тебя, у тебя есть кран, куда ты можешь направиться, где ты можешь жить в мире и где еще не угрожает никому московит. А мы, увы, не имеем другого дома, куда мы могли бы отплыть, и даже если бы имели, как мы можем бросить наших предков, среди которых мы рождены, которых нам дал Аллах и за которых нам должно умереть». Через несколько дней ветер переменился на северный, я поспешил к берегу моря и нашел команду нашего судна готовящейся воспользоваться им в этот же вечер. В течение дня посылались дозорные посмотреть, не видно ли где вражеских крейсеров. Два из них были замечены утром, но к вечеру побережье очистилось. За час до захода солнца наше судно сбросило свой лиственный покров, с помощью шкивов и роликов было доставлено на берег и снова оказалось па плаву. Великое множество людей собралось посмотреть на наше отплытие, и вскоре после того, как я поднялся на корабль, он среди громких и продолжительных криков на черкесском и турецком языках «Огмаф, огмаф! Аллаха исмарладук!» (Прощайте, прощайте! Бог защитит вас, мы попросим за вас Бога!) поднял якорь.

Однако корабль не мог сразу направиться в открытое море, поэтому побежал на запад в сторону Крыма. Для этого была причина. Большая часть русского флота находилась в заливе Геленджик, и если бы нас заметили, то непременно за нами послали бы вдогонку пароход. Однако все мое внимание было обращено в это время к берегу, который мы покидали, где солнце величественно опускалось на горы возле Анапы, на которых ТОЛПИЛИСЬ наши друзья и доброжелатели, махая нам вслед руками и моля Бога о нашем спасении. Я со своей стороны не менее горячо молился за них, не смешивая свои мольбы (поскольку я вызывал в памяти всю их обходительность, храбрость и гостеприимство) с невольными проклятиями в адрес их бессердечных угнетателей. Мне казалось, что я могу увидеть во всех этих достоинствах (поскольку я не сомневаюсь в Провидении) определенный залог того, что унизительное ярмо, которое они до сих пор столь достойно отбивали, никогда окончательно не будет надето на них; что божественное правосудие сумеет использовать силу России как розгу, чтобы высечь их, по никогда не позволит сделать рабами тех, кто со всеми своими недостатками все еще достоин быть свободным.

Тирания никогда не может долго господствовать, а свобода не будет навечно подавлена на Кавказе; захватническая волна может в течение какого-то времени затоплять ее долины, но придет время, когда несмотря на все крепости, которые Россия смогла воздвигнуть здесь, она должна будет убраться отсюда. Развалины этих крепостей, как и другие остатки, служащие только в качестве отметки уровня подъема воды, чтобы показать, как далеко она поднялась при прежних интервентах, и доказать, что в некоторых случаях она добралась дальше, чем сейчас, будут рассматриваться грядущими поколениями с полным безразличием и приписываться в общем забвении отдаленному периоду генуэзского господства.