Рейтинг@Mail.ru

Дж. А. Лонгворт. Год среди черкесов

Дж. А. Лонгворт. Год среди черкесов 2018-04-05T13:44:06+00:00

Но Хаджи, под чьим руководством я, как чужеземец в этой стране, устроился,- хотя нисколько и не подчинялся такому ментору,- для облегчения своих беспринципных замыслов в отношении моего имущества отнес его в дом человека, которому, хотя он и жил в большом достатке, кроме себя нечего было терять. Оправдание, приводимое им по поводу того, что не отвел меня в дом Индара-Оглу, которого он обвинял в том, что он был русским агентом, было необоснованным и неубедительным даже для токавов, или свободных людей Пшата, крайне враждебно относившихся к этой семье. Бей должен, сказали они, впервые прибыв в страну, остановиться у бея, а не выбирать себе приют, как турецкий купец. И было естественно, что семья, о которой идет речь, оскорбилась тем, что им казалось преднамеренным пренебрежением со стороны англичанина и поддержкой наихудших инсинуаций их врагов в момент, когда еще и угроза вторжения в их долину возродила в них всю их предшествующую озлобленность.

С 1818 года, когда Россия предприняла безуспешную попытку через шевалье Мариньи и других эмиссаров, несомненно, с политической подоплекой, установить здесь коммерческие связи, Индар-Оглу, который неразумно поддержал этот план, в некоторой степени сам стал его жертвой. Филантропические взгляды и доброе отношение со стороны русской администрации сделали его только еще более опасным; все же, хотя он и вернулся от императора, как мне говорили, с ценными подарками, они достигли цели только в от-ношении Индара-Оглу и полностью были отвергнуты более дальновидными его соотечественниками.

Если, как предполагает вышеупомянутый путешественник, черкесы произошли от троянцев (хотя, поскольку речь идет о характере, мы можем найти более подходящий прототип для них в греках), то, конечно, они, с одной стороны, оказались совсем непохожими на них; с другой — вполне готовые принять подарки, они выказали полное недоверие «дары приносящим»; они также не собирались предавать своих защитников, могущественный оплот, предоставленный им природой, принятием деревянных коней вместо коммерческих выгод. По этому случаю, установив деловые отношения с русскими, когда они погостили друг у друга, они сразу же сожгли все их склады. Вмешательство в их защиту Индара-Оглу только разжигало их негодование, и хотя они не смогли спасти свою собственность, могли ли они рисковать, борясь за безопасность одного из их протеже? Они стали их «музафирами», и не только они, по и могущественное племя чинаков было вынуждено предоставить им укрытие,- таков закон гор, однажды начертанный в сердце и вытесняющий все остальные чувства, даже само чувство патриотизма. Когда я впоследствии спросил Кери-Оглу-Шамиз-бея, члена этого племени, который помог спастись одному из беженцев, почему он укрыл русского, он ответил: «В то время я поступил так, полагая, что у него честные намерения; но будь он даже в десять раз большим предателем, чем оказался, став музафиром нашего племени, я должен был его защитить».

Подобные случаи, естественно, ослабляли, если не разрушали полностью влияние Мехмета-Индар-Оглу, и с наступлением времени, когда власть знатных повсюду была ослаблена, вдохновляли торжествующих токавов, или среднее сословие, лишить его всех оставшихся привилегий. Всего лишь несколько лет назад он обладал правом обложения налогами всех судов и их грузов в Пшате. Но токавы на совете решили и поддержали свое решение оружием, что это узурпация и что ни одни человек, какого бы он ни был арен схождения и знатности, не имеет права взимать дань в Черкесии. Таким образом, лишенный своих былых прерогатив, подозреваемый большинством своих соотечественников, не исключая даже его племени, в интригах с Россией и почти открыто презираемый своими соседями в Пшате, Мехмет, как старейший, богатейший и могущественнейший черкесский уздень, твердо удержал свое положение против врагов до сих пор. Сто вассалов обрабатывали его поля и объединялись вокруг него при необходимости, тогда как четверо его добрых сыновей в самом расцвете сил, все отличавшиеся храбростью и умом, объединились, чтобы восстановить утопающее благополучие своего дома. Ногай, самый старший, был известен как самый смелый воин, и его единственный ответ на обвинение, которое обрушилось на его фамилию по поводу дружбы с русскими, был дан на поле боя, где он не сделал им никакого снисхождения. Но хотя он был прекрасным кавалеристом, сам он считал себя главным образом стрелком, самым метким в Натуквиче; в последней кампании у Суджука он выстрелил, поднявшись в разгар сражения из седла, и подстрелил русского генерала.