Рейтинг@Mail.ru

Эрик Осли: ПОКОРЕНИЕ КАВКАЗА

Эрик Осли: ПОКОРЕНИЕ КАВКАЗА 2018-04-05T14:03:15+00:00

Одновременно точно такие же события разворачи-ваются в каждом городе и в каждой деревне маленькой республики. В более крупных населенных пунктах, там, где толпа собравшихся мужчин потенциально может представлять собой угрозу, или в некоторых селениях, пользующихся репутацией непокорных советскому режиму, на перекрестках и на крышах домов, окружающих место сбора, установили пулеметы. Молодому сотруднику суда чеченцу Магомеду Джургаеву поручают вести допросы в горном селении.

23 февраля он становится свидетелем эпизода, о котором позже напишет в автобиографии «Круги ада»2, одном из редких опубликованных описаний трагедии:

«Капитан, которого я встретил во время этой командировки, поднялся на импровизированную трибуну. Прежде такой вежливый, сейчас он совершенно переменился. Срывающимся голосом офицер прокричал, что указом Президиума Верховного Совета СССР Чечено-Ингушская Автономная Республика объявлена несуществующей и что за сотрудничество с немецкими захватчиками оба населяющих ее народа будут выселены за Каспийское море. Толпа сразу же заволновалась. Над головами выпустили несколько пулеметных очередей. Но люди не успокаивались. Офицер-чеченец с грудью, увешанной боевыми наградами, подскочил к трибуне и закричал:

— Я советский офицер, я здесь в увольнительной. Что ты такое плетешь, капитан?

— Даже будь ты генералом, ты все равно предатель, потому что ты чеченец, — рявкнул капитан.

Оскорбленный офицер с погонами старшего лейте-нанта рванулся к оратору и дал ему пощечину. Его тут же

схватили и увели в сторону от толпы. Капитан, немного раздосадованный, сжимая револьвер, отдавал приказы солдатам, окружавшим площадь.

— Что это за разговоры насчет предательства и сотруд-ничества с нацистами? — спросил я у офицера НКВД, стоявшего рядом со мной. — Это же чистый произвол!

Но, увидев его грустные глаза, я сразу замолчал. Я увидел на его груди медаль за оборону Сталинграда.

— Там сражался мой брат, Борис Джургаев. Вы с ним, случайно, не встречались? — с трудом выдавил я.

— Нет, вроде не встречался… Товарищ Джургаев, вам приказано вернуться домой, в Урус-Мартан. У вас есть пропуск. Можете оставить при себе оружие.

В этот момент с окраины деревни раздалась пулеметная очередь. Мы оба догадались, кому она предназначалась.

— Хорошо, но прежде я должен убедиться, что людей, которых я вчера допрашивал, уже отпустили.

— Их расстреляли вчера в долине. — Его голос дрогнул. — Их расстреляли…

И он пошел в сторону от толпы, окруженной солдатами».

Многочисленные рассказы свидетельствуют о сострадании, которое испытывали некоторые солдаты при виде отчаяния крестьян, у которых буквально вырывали родную землю из-под ног. Маленькой ингушке Паре Парчиевой из села Ночки-юрт было тогда пять лет: «Ни моя мама, ни пятеро моих братьев и сестер не понимали, что происходит. Два солдата стали заколачивать нашу дверь некрашеными досками. Мать бросилась к ним, крича по- ингушски, что они все портят, и спросила, зачем они это делают. Через несколько минут, закончив работу, солдаты побежали в соседний двор, оставив одного присматривать за нами. […]

Солдат жестами сумел объяснить маме, что мы уезжаем в место, где очень холодно. Он собрал немного инея и показал, что там его будет по пояс. Потом он показал на кур и объяснил, что их надо забрать с собой. Мама не шевельнулась, ингушская женщина никогда не забивает птицу. Тогда он взял винтовку и настрелял штук сорок. После этого, опять-таки с помощью винтовки, он сбил доски, приколоченные к двери. Они с матерью разожгли печь, нагрели воду, ощипали и выпотрошили кур — и все это меньше чем за час. Потом он поднялся на чердак, принес два мешка с мукой, потом вспорол матрасы, вытряс из них все и положил в один мешки с мукой, в другой — кур, в третий — одежду на всю семью. Чуть позже дверь снова забили досками.