Рейтинг@Mail.ru

Эрик Осли: ПОКОРЕНИЕ КАВКАЗА

Эрик Осли: ПОКОРЕНИЕ КАВКАЗА 2018-04-05T14:03:15+00:00

Происходящее кажется Албакову кошмарным сном, он взрывается: «Граждане тыловые крысы, давайте разберемся, кто из нас предатель!» Его усмиряют, связывают ему руки, срывают погоны и только что полученный орден. Лейтенанта отправляют в Сибирь, в трудовой лагерь, откуда он бежит… и возвращается на фронт. Командующий артиллерией генерал Безрук, узнав о возвращении Албакова, восстановил его в части под име-нем Андрея Абалкина, русского по национальности, и не-медленно назначил его командиром батареи.

Албаков-Абалкин будет сражаться до конца войны и дойдет до Берлина, заслужив при этом еще три боевые награды за мужество. Но на этом его история не заканчивается. В 1946 году герой с новыми документами возвращается в родные места и является к властям, которым честно рассказывает о своем побеге и хитрости. Ему делают снисхождение: вместо того чтобы предстать перед трибуналом, Албаков, уже под своей настоящей фамилией, отправляется в Сибирь.

Иногда ситуация складывается хуже. Так, бойца В.Алиева, члена партии и сына участника Гражданской войны, дважды награжденного за смелость, проявленную в бою, вызывают 21 июня 1944 года, когда его батальон форсирует Днепр: «Узнав, что я по национальности чеченец, меня арестовали и отправили в отдел по борьбе со шпионажем. Не предъявляя ордера на арест, мне велели сдать оружие и знаки различия. Позже говорили, и в приговоре тоже было написано, что я сам признал свою вину. Да, я был вынужден подписать документ, который дали мне майор Кузнецов и капитан Спирин. Как они этого добились? Спирин, не слушая моих объяснений, задал второй раз вопрос другому солдату, которого допрашивали тут же, при мне. А когда этот человек во второй раз отказался признать свою вину, капитан приказал сержанту Волкову: “По врагу Родины — огонь!” Раздался пистолетный выстрел, потом Волков второй раз выстрелил в уже упав-шее тело, и мне скомандовали: “Следующий!”, показав место, где я должен стоять. 25 июля 1944 года на основании моих признаний Сталинградский военный трибунал вынес приговор. Я искупил свою вину, я получил право на досрочное освобождение. Мне ничего не нужно, но у меня есть два сына. Я не хочу, чтобы позор, принятый мною на себя, отразился, пусть даже косвенно, на судьбе моих сыновей»56.

Письмо с просьбой о восстановлении справедливости адресовано Председателю Верховного Совета СССР. Отправлено оно из Магадана, столицы ко-лымских лагерей в Восточной Сибири. Автор — один из тысяч чеченцев, чьи жизни закончились за колючей про-волокой ГУЛАГа. Одни, подобно Алиеву, расплачиваются за абсурдность и цинизм режима, другие — за то, что восстали против режима и его методов. Одни проходят по уголовным статьям, другие — по политическим. Но даже в мире ГУЛАГа, на границе жизни и смерти, чеченцы пользовались особой репутацией среди лагерных заключенных — «зэков».

Капитан Александр Солженицын, также отбывавший срок в лагерях до начала 1950-х годов, позже вспоминал о них в своем эпохальном «Архипелаге ГУЛАГ» как о людях совершенно особой породы:

«Но была одна нация, которая совсем не поддалась психологии покорности, — не одиночки, не бунтари, а вся нация целиком. Это — чечены.

Я бы сказал, что из всех спецпереселенцев единственные чечены проявили себя зэками по духу. После того как их однажды предательски сдернули с места, они уже больше ни во что не верили. Они построили себе сакли — низкие, темные, жалкие, такие, что хоть пинком ноги их, кажется, разваливай. И такое же было их ссыльное хозяйство — на один этот день, этот месяц, этот год, безо всякого скопа, запаса, дальнего умысла. Они ели, пили, молодые еще и одевались. Проходили годы — и так же не было ничего у них, как и в начале. Никакие чечены нигде не пытались угодить или понравиться начальству — но всегда горды перед ним и даже открыто враждебны. Презирая законы всеобуча и те школьные государственные науки, они не пускали в школу своих девочек, чтобы не ис-портить там, да и мальчиков не всех. Женщин своих они не посылали в колхоз. И сами на колхозных полях не горбили. Больше всего они старались устроиться шоферами: ухаживать за мотором — не унизительно, в постоянном движении автомобиля они находили насыщение своей джигитской страсти, в шоферских возможностях — насыщение своей страсти воровской. Впрочем, эту последнюю страсть они удовлетворяли и непосредственно. Они принесли в мирный честный дремавший Казахстан понятие: “украли”, “обчистили”. Они могли угнать скот, обворовать дом, а иногда и просто отнять силою. Местных жителей и тех ссыльных, что так легко подчинились начальству, они расценивали почти как ту же породу. Они уважали только бунтарей.

И вот диво — все их боялись. Никто не мог помешать им так жить. И власть, уже тридцать лет владевшая этой страной, не могла их заставить уважать свои законы»57.