Рейтинг@Mail.ru

Эрик Осли: ПОКОРЕНИЕ КАВКАЗА

Эрик Осли: ПОКОРЕНИЕ КАВКАЗА 2018-04-05T14:03:15+00:00

Обратимся же к свидетельствам Анн Дранси:

«Первого июля, — пишет она в своем отчете о пережитом, — крестьяне обратили наше внимание на горящие пшеничные поля. Сомнений не оставалось, враг спустился на равнину и, как обычно, начал поджигать все на своем пути. Крестьяне достали оружие. Они пришли к княгине Чавчавадзе и умоляли ее спрятаться в лесу. Когда она отказалась, они стали грузить все свое имущество на арбы и увозить женщин и детей. В пятницу пожары продолжались. Приехавший во дворец доктор Горличенко, врач из Телави, сообщил, что лезгины [на самом деле это были люди Шамиля] разбили лагерь на том берегу реки. В гостиной сидела старая тетушка князя Чавчавадзе, княгиня Тина, которая обычно легко приходила в панику. “Лезгины угрожали Цинандали, когда я еще была ребенком, — сказала она доктору. — Они никогда сюда не доходили, не дойдут и сейчас’. “К тому же, — добавила княгиня Анна, — я буду ждать решения моего мужа”.

Мы получили от князя письмо, в котором он писал жене, что защищает крепость, на которую напали лезгины; он утверждал, что ей не стоит ничего опасаться, и советовал дождаться новых вестей, прежде чем покинуть Цинандали.

Тем временем крестьяне разбежались; соседи также приходили к нам и уговаривали уйти вместе с ними в лес. Они оставляли все свои ценности, лишь бы спастись самим. Со своей стороны я, несмотря на всю нежность и уважение, которые вызывала во мне княгиня Чавчавадзе, не могла скрыть, что считаю безрассудным сопротивляться таким настойчивым уговорам.

В субботу пожары все еще продолжались. Ситуация стала настолько тревожной, что княгиня решилась на отъезд. Мы упаковали серебро, бриллианты, все самые ценные вещи. Вечером сборы были закончены. Мы собрались в спальне княгини Орбелиани, детей уложили на полу на коврах, потом погасили весь свет; мы молча сидели на балконе, откуда могли видеть все приближающиеся костры врага.

[…] В пять утра меня позвала княгиня Анна. Мы закончили последние приготовления. Подали чай, что было очень важным для прислуги княгини: все вели себя так, будто впереди у нас была вечность. Я подумала, что уже слишком поздно заниматься такими мелочами. И не успели мы положить драгоценности княгини в повозку, как раздался крик: “Лезгины!” Было восемь часов утра.

Княгиня Чавчавадзе предложила спрятаться на чердаке, в надежде, что лезгины, о намерениях которых она не могла и догадываться, туда не поднимутся. Дети, кормилицы, горничные, служанки, все женщины, остававшиеся в доме, устремились за нами. […] Мы слышали яростные крики лезгин, звон бьющихся стекол, треск ломающейся мебели, слышали, как из сундуков выбрасывают серебряную посуду. Два рояля издавали странные звуки под руками дикарей. Из нашего убежища мы могли видеть весь сад: постепенно его заполнили всадники в тюрбанах. Мы насчитали пятьдесят человек, потом шестьдесят, потом сбились со счета. Лезгины, удивленные отсутствием какого бы то ни было сопротивления, подходили все ближе.

Запертая дверь поддалась не сразу. Татары пришли в неописуемую ярость. Потом дверь распахнулась и началась страшная неразбериха. На нас ринулась орава мужчин. Злобные крики смешивались с отчаянными рыданиями… Каждая из нас оказалась в руках дикаря. Сопротивление было бесполезным. Какой-то татарин — при одном воспоминании о его ужасном лице я холодею от ужаса — какой-то татарин схватил меня и потащил, невзирая на мои попытки вырваться. […] Пространство перед дворцом являло собой удручающее зрелище: лошади, быки, буйволы, перевернутые повозки, рыдающие женщины в разорванных платьях, с растрепанными волосами — на всем были видны следы насилия. Моя маленькая Мария [дочь княгини, одна из воспитанниц Анн] изо всех сил звала меня. Я увидела добрую княгиню Чавчавадзе: она лежала на земле, с бедной Лидией [последний ребенок, еще грудной] у груди. Ее великолепные волосы были распущены. Из всей одежды на ней оставались лишь панталоны и нижняя юбка, наготу едва прикрывала вышитая рубашка, на одной ноге не было туфли. Княгиню Орбелиани я все это время не видела. Но со старой тетушки княгинь сорвали всю одежду; седые волосы падали на ее благородное лицо; она воздела руки к небу, словно моля его о пощаде. В своей жестокости татары дошли до того, что привязали бедную старушку, почти совсем раздетую, к дереву. Ее освободили лишь назавтра после этого страшного дня.