Рейтинг@Mail.ru

Эрик Осли: ПОКОРЕНИЕ КАВКАЗА

Эрик Осли: ПОКОРЕНИЕ КАВКАЗА 2018-04-05T14:03:15+00:00

Князь Барятинский поднялся на плато Гуниб, он ждал старого побежденного воина в небольшой березовой ро-щице, сидя на камне, в пятистах метрах от деревни, занятой людьми имама. Сцену их встречи обессмертил художник Теодор Горшельт, тридцатилетний уроженец Мюнхена, заслуживший почетное право присутствовать при этом историческом событии и делать наброски тем, что ранее участвовал в многочисленных опасных операциях русской армии. На его картине изображен князь Барятинский, наместник Кавказа, с саблей между колен, сидящий на камне, прикрытом темной тканью, чтоб подчеркнуть торжественность момента. Стоящий рядом с ним генерал Евдокимов, руководивший последними победоносными кампаниями, не сводит глаз с противника, которого видит впервые в жизни. К уху победителя склонился переводчик Трамповский. Перед Барятинским, шагах в шести, стоит Шамиль. Он одет в длинный зеленый плащ, на голове у него белый тюрбан, накрученный на меховую шапку; один конец белой ткани свисает на спину. Возле него — верный Юнус, которого имам попросил очистить раны на своей руке, потерев их листьями, наскоро сорванными с дерева; враг не должен увидеть кровь горца.

В качестве исключения Шамилю разрешили оставить меч даже в присутствии князя. Имам мрачен. Несмотря на просьбы побежденного, Барятинский пригласил для участия в церемонии нескольких бывших наибов имама, перешедших в последние недели или месяцы на сторону русских. В первом ряду стоит Даниял Бек, смириться с изменой которого было особенно трудно. Присутствие предателей стало самым страшным унижением для Шамиля. «Сойдя с лошади, Шамиль почтительно, но с достоинством подошел к нам, — пишет Дмитрий Милютин, начальник генштаба Барятинского. — На его бледном лице читалось крайнее смятение, страх и горечь. Юнус, стоявший позади него, был настолько возбужден, что даже не мог правильно вести себя. Он то и дело нервно подворачивал рукава своей чухи, словно готовясь к драке».

Сам Шамиль выглядит очень встревоженным, «он постоянно озирается по сторонам, — рассказывает Теодор Горшельт, также стоящий в нескольких шагах от имама. — Он каждую минуту ожидает удара и не может примириться с мыслью о том, что отныне он — пленник, зависящий от милости или от гнева своего победителя»116. До этого момента не существовало ни одного портрета имама, написанного с натуры, а изображения, появлявшиеся в газетах, представляли собой чистые плоды фантазии. Поэтому немецкий художник пользуется возможностью, представившейся ему на несколько минут, и зарисовывает лица Шамиля, Юнуса и других участников происходящего.

О том, что происходило дальше, рассказывает графиня Чичагова, жена губернатора Калуги, которая станет одной из любимых собеседниц Шамиля и запишет его воспоминания:

«Шамиль, — сказал ему князь Барятинский, — я предлагал тебе прийти в мой лагерь до сражения, на выгодных условиях. Ты не принял моего предложения; поэтому я пришел к тебе сам со своими войсками и, разумеется, условия, которые я предлагал тебе ранее, уже не действуют. Теперь твоя участь зависит от Его Императорского Величества».

Шамиль ответил:

«Сердар* я не прислушался к твоим советам. Прости и не осуждай меня. (* Главнокомандующий.) Я простой пастырь, тридцать лет сражавшийся за религию. Но теперь народ мой предал меня, некоторые бежали, а сам я устал. Я стар, мне шестьдесят три года, не смотри на мою черную бороду — голова моя седа. Я поздравляю вас с покорением Дагестана, и от всей души я желаю государю успешно править моими соплеменниками, заботясь об их благе»117.

На этом переговоры завершились. По словам Милютина, они продолжались не более двух-трех минут. Барятинский сказал, что пленника отвезут к императору, и дал ему сопровождающих, которые и проводили его в лагерь. Там для имама и его ближайших родственников, лишившихся всего, была приготовлена специальная палатка. «Палатка была великолепна, — пишет Абдуррахман, — она вся была застлана коврами и наполнена множеством великолепных и дорогих вещей, которые трудно описать словами. К нам тут же приставили повара-мусульманина, полагая, что в противном случае мы не станем есть. Нам приносили вкусные блюда и разные восхитительные фрукты на золотых и серебряных тарелках»118.