Рейтинг@Mail.ru

Эрик Осли: ПОКОРЕНИЕ КАВКАЗА

Эрик Осли: ПОКОРЕНИЕ КАВКАЗА 2018-04-05T14:03:15+00:00

Снаружи десятки тысяч солдат Кавказской армии снова кричали «Ура!», приветствуя этими криками свою победу, своего командующего и противника, с которым сражались тридцать лет. Князь Барятинский спустился с плато по узкой и крутой тропинке во главе длинной процессии, меж двух рядов восторженно приветствовавших его солдат. Рядом с ним ехал начальник штаба Дмитрий Милютин. «Знаете, Дмитрий Алексеевич, о чем я сейчас думаю? — спросил князь. — Я вообразил себе, как, со временем, лет через 50, через 100, будет представляться то, что произошло сегодня, какой это богатый сюжет для исторического романа, для драмы, даже для оперы! Нас всех выведут на сцену в блестящих костюмах, я буду, конечно, главным героем пьесы, первый тенор, в латах, в золотой каске с красным плюмажем; вы будете моим наперсником, вторым тенором; Шамиль — basso profundo; позади его неотлучно три верных мюрида — баритоны, а Юнус., это будет basso cantante…»119

По всем подразделениям сразу же рассылают торжест-венное послание, подписанное наместником: «Воины Кавказа! Вы исполнили надежду мою. Полувековая война на Восточном Кавказе окончена; народы, населяющие страну от моря Каспийского до Военно-Грузинской дороги, пали к стопам Его Императорского Величества. Итак, мюридизму нанесен последний удар. Шамиль взят. Поздравляю Кавказскую армию!»120 Трудно описать чувства, переполняющие солдат. «Война закончена, больше не прольется кровь, все стало так спокойно, — пишет в воспоминаниях молодой офицер Николай Волконский. — Но отчего же сжимаются наши сердца? Дух у нас перехватывает не от веселья. К радости словно бы примешиваются скука и мрачность. […] С чем можно сравнить минуты, когда человек сознательно, спокойно идет под град снарядов, вылетающих из жерл десятков пушек и сотен ружей, когда в груди мало-помалу разгорается тот пламень, который пробуждает в нем сознание своей значимости, толкает его к подвигу, от которого порой зависит судьба сотен, а то и тысяч людей. Эти минуты уже никогда не вернутся» 121 .

Что же касается Шамиля, то приветствие Кавказской армии становится для него лишь началом грандиозного спектакля. Он представлял себе путь мученика, а его ждет триумфальное шествие, своего рода глобальное открытие «цивилизации». В течение многих дней и даже недель он был уверен, что в конце пути его ждет казнь или ссылка. Он представлял себе, что если его и оставят в живых, то лишь для того, чтобы превратить его смерть в публичное зрелище. Шамиль вспоминает десятки царских офицеров, которых сам приказал казнить. Может быть, сам государь хочет увидеть, как его будут расстреливать или пытать? В коляске, по пути в большие русские города, имам то и дело сверяется со своим компасом. Дезертиры из русской армии, с которыми он познакомился, рассказывали о высылке на восток, в промерзшие сибирские земли. Но, если верить компасу, его везут на север. На первой же стоянке ему дают лекарства от мучивших его болей в желудке. Он поражен их эффективностью. Ему показывают фотографии, которые приводят его в такое изумление, что он просит, чтобы его сфотографировали и послали портрет женам, оставшимся на родине. В первом же крупном провинциальном городе, Ставрополе, населенном преимущественно казаками, пленник, как сообщает сопровождающий его корреспондент крупной петербургской газеты, любуется «зданиями и нашими великолепными бульварами». Имам хранит задумчивость, но Гази-Магомед не может сдержать удивления: «Неужели Петербург еще лучше, чем Ставрополь?»