Рейтинг@Mail.ru

Русские авторы XIX века о народах Центрального и Северо-Западного Кавказа. Том 2

Русские авторы XIX века о народах Центрального и Северо-Западного Кавказа. Том 2 2020-01-18T15:37:37+03:00

В конце, марта и в начале апреля мне довелось проехаться по Линии до Ставрополя, и все пространство этой дороги представляло картины походной военной жизни. Солдаты, бредущие в одиночку, солдаты кучками, солдаты ротами; офицеры, едущие верхом на лошадях, офицеры, скачущие на перекладных, офицеры, отдыхающие и спорящие на станциях; зеленые ящики, ротные фуры, ротные тройки; звуки бубна и хоровых песен по станицам, любезничанья солдат со станичными женщинами; загнан- ные почтовые лошади, вздыхающие ямщики и старосты… словом, тут встречались всякие картины из походной военной жизни.

Погода как нельзя лучше благоприятствовала бывший в походе. Ранняя весна со всеми прелестями прикубанской весны осушила дороги, убрала зеленью степь, запестрила ее фиалками, одуванчиками, тюльпанами воронцем, грела нежащими лучами солнца, подувала свежим ароматическим ветерком… Но, быть может, вы вовсе незнакомы с Прикубанской весной? Жаль… право она невыразимо хороша. Привыкшему к явлениям север- ной природы, пожалуй, может и не понравиться, что тут не бывает ни снега, рыхлеющего под теплыми солнечными косяками, ни черных проталин с густовылезающей травкой, ни шумящих и пенящихся ручьев…

Ничего этого весной здесь нет, потому что зимой не бывает снегов, потому что и зимой здесь постоянно ползет травка из черной рыхлой земли, потому что и зимой шумят здесь ручьи то от дождей, то от выпавшего на два-три дня снега, который побелит скупо степь, напомнит здешним выходцам севера зимнее освещение дня, зимний колорит пейзажа и за одну неморозную ночь исчезнет. Зато и здешняя весна умеет отличить себя от такой нерусской зимы Прикубанского края. Вслед за зимними днями, то мрачными и сырыми, то ясными и теплыми, вдруг подует южный ветер, подует с такой силой, что с ног валит, и дует день, два, три — пока наконец не разрешится теплым, чиста весенним дождем.

И не успеешь еще опомниться от этого удушливого, неустанно-порывистого ветра, как уж лицо земли глядит на вас совсем иначе: пашня зеленеет густой рослой зеленью, терновники белеют сплошными белыми нивами, сады опушились светло-зеленой листвой и пестреют розовыми купами расцветших абрикосовых и персиковых деревьев. А в воздухе стоит уже тихое, нежащее тепло. И подобная весенняя благодать, все больше и больше зеленея и пестрея цветами по садам и по степи, все больше и больше проникаясь нежащим теплом, осеняясь более и более синеющим небом, длится март, апрель, май…

Но я увлекся здешней весной, тогда как мне следует говорить о прозаических направлениях и целях войск, поднятых на походную ногу. Часть их направилась к стороне абадзехов, часть — на Адагум, а главный отряд вошел уже в землю шапсугов. Племя шапсугов, самое сильное и упорное из племен Западного Кавказа, должно теперь испытать силу русского оружия, которое в такой значительной массе еще не вносилось в пределы их земли. Сборным местом для войск шапсугского отряда избран был Великолагерный пост на Кубани, в семнадцати верстах ниже Екатеринодара, и этот пост на некоторое время представлял на самом деле большой лагерь: тут собрались пехотные полки, стрелковые батальоны и драгуны, еще так недавно ратовавшие против лезгинцев и чеченцев, сюда пришли и линейцы со своей затихшей уже боевой Линии. Шапсуги, однако, скопляются и готовятся к отпору.

Во второй половине апреля совершилась уже переправа нашего отряда за Кубань; уже он, как слышно, имел встречи с отдельными партиями шапсугов, уже подвинулся к передовым уступам гор и на пути своем успел заложить два промежуточных укрепления для поддержания свободных сношений с правым берегом Кубани. Адагумский отряд (при совершенном спокойствии натухайцев) со своей стороны также может развлекать силы шапсугов, и при таком количестве войск, направленных против одного племени, мы скоро, вероятно, услышим о каких-нибудь решительных результатах похода. В ожидании этого (пока из-за Кубани порой слышатся только невнятые, отдаленные пушечные выстрелы) я возвращаюсь к содержанию прошлого моего письма и намечу еще несколько черт из мирных сношений наших с покорившимися уже горцами.

Бжедухи по-прежнему весьма мирно и охотно ведут с нами торговые сделки. В базарный ли день, в ярмарочную ли суматоху или же просто и без всякого стечения торгующего люда они проворно тащат в город на промен или на продажу свои изделия и свои избытки. Во всяком виде дерево— большей частью грубейшей работы вилы, весла, а также неотесанные поленья и целые бревна: довольно искусно плетеные циновки и ульи; всякие невыделанные кожи и шкуры — все это тащат к нам на плечах своих неутомимые бжедуги, и все это находит у нас покупателей и меновщиков.

И несмотря на такой по-видимому, оживленный и значительный сбыт, из числа заходящих к нам бжедухов по-прежнему немало выделяется нищих, просящих подаяния, останавливающих вас на улице жалобными возгласами: «Дай! Курсак пропал!.» Так обеднели горцы за последнее время своих немирных отношений к нам. А хлеба-то и у нас немного. Саранча прошлого лета опустошила посевы здешнего края, и так как посевы производятся здесь в ограниченных размерах, только на свой обиход, а не для сбыта за пределы области, то и неудивительно, что в хлебе оказался большой недостаток.

Правда, правительство помогло здешнему населению снабдить его средствами для обсеменения полей с условием возвратить эти семена из урожая настоящего лета, однако недостаток в хлебе ощутился еще прежде, чем брошенные в землю зерна пустили от себя ростки; до жатвы еще неблизко, а уж и в марте месяце по станицам плакались на голодуху, и местами отпраздновали совсем голодную Пасху.

Натухайское племя также сильно нуждается в хлебе и, как слышно, считает себя весьма обязанным перед правительством, выдавшим ему три тысячи четвертей хлеба, частью безвозмездно, а частью с отдачей из будущих урожаев; но все же и здесь больше приходится питаться надеждами на будущее, чем запасами настоящего. Дороговизна на все возрастает, тысячам приходится жить весьма трудно, и уж как не ждать обеим враждовавшим долго сторонам, чтоб поскорее и получше воспользоваться миром. Так по крайней мере рассчитывают натухайцы.

Их роскошные поля обсеменяются во всех направлениях, по глухим закоулкам и в виду наших укреплений; по Адагуму явились нескончаемые линии прекрасно возделанных огородов, и дай Бог, чтоб это замечательное доброе племя не обманулось в своих рассчетах!

Что касается абадзехов, то видно, далеко еще не успел проморить их голод. По крайней мере в конце зимы при прохождении отряда нашего по их владениям, они обращали внимание свое не на хлеб наш, не даже на наши монеты, а больше на наши карты и бутылки… Право, так. Солдаты, видя большой недостаток в звонкой монете, придумали пустить в ход новый предмет мены. За абадзехского барана или теленка они стали предлагать на выбор любое: монету или же карту. Валеты, дамы и короли большей частью предпочитались абадзехами звонкой монете и выменивались нарасхват.

То же было и с бутылками. Бутылки с горлышком, оклеенным белой жестянкой, ценились не так дорого, с золотой жестянкой — дороже, но настоящим сокровищем в глазах абадзеха являлась бутылка осмоленная, с золотистыми крапинками в составе смолы… Впрочем, с этими детьми природы Москва, вероятно, несколько ознакомится по лицам, принадлежащим к свите Ахмет-Амина, который, в начале апреля выехал из Ставрополя в Петербург.

По поводу всех этих начальных торговых сделок наших с горцами я считаю нужным указать на один факт, который, по-видимому, не ладится к приемам настоящего колонизатора и в наблюдателе возбуждает немало неприятных размышлений: дело в том, что инициатива в зарождении торговой скрепы между нами и горцами пока принадлежит более им, чем нам. Едва получили они дозволение привозить к нам на продажу свои дрова и изделия, как тотчас же поспешили воспользоваться им, поспешили с самоотвержением. Да, нужно видеть, чего стоит им доставка дров.

На жалких каючках, на плотах из тех же дров, с арбой наверху, пустив вперед быков своих вплавь, бжедух перебирается через быструю и неузкую Кубань, с опасностью утонуть или же растерять и дрова, и быков. Переберется, наконец; но чего стоит ему взобраться на крутой берег реки, стащить с плота арбу, наложить ее разобранным плотом, да к тому же и быков собрать: последние нередко уносятся течением воды далеко в сторону или же с половины русла заворачивают опять к своему берегу.

Бжедух, один, без всяких помощников, бросается во все стороны, кричит на быков до изнеможения и нередко за ними снова переплывает реку. И все это совершается в осенний или зимний холод. Казаки, которым приходится смотреть на такие хлопоты горца, только посмеиваются да приговаривают: «Нехай, бисова невира, хлопоче!..» А дрова-то уж как здесь нужны!

Положим, однако, что горцы слишком нуждаются в наших произведениях, что для них благодеяние и подобный сбыт их собственности; положим, что вместе с этим они должны отсюда понять и оценить, сколько выгод доставляет им мир, покорность, что отсюда они должны извлечь для себя на будущее время практические, так сказать, уроки в деле своих отношений к нам… Все это так.

Но все же теория добрых, мирных отношений между людьми и средств к ее осуществлению гораздо более знакома нам, чем горцам, а потому на нас главным образом лежит обязанность облегчить для горца упомянутые уроки. Чем легче, чем удобнее будет к ним приступ, тем скорее и положительнее он завлечется новым характером своих сношений с нами, оставит грабеж и превратится в мирного гражданина. Какие-нибудь искусственные пути сообщения между обоими берегами Кубани да полная свобода торговых сделок, без посредства меновых дворов или же других каких посредников — и дело как нельзя лучше уладится.

Делая горца гражданином русской земли, нужно, без сомнения, не изолировать его от выгод свободного торгового общения с нами, а поскорее уладить все поводы к такому изолированию: в этом будут заключаться для горца самые действительные уроки нового для него гражданского положения. И так как горец в этом отношении обещает из себя надежного ученика, так как на первых же порах он с самоотвержением поспешил воспользоваться правами мирного члена общества, то не следует охлаждать его добрых порывов или же стеснять его разными формальностями.

Екатеринодар, 9 мая 1860 г.