Рейтинг@Mail.ru

Сукунов Х.Х. Сукунова И.Х. Черкешенка

Сукунов Х.Х. Сукунова И.Х. Черкешенка 2018-04-05T13:35:38+00:00

Все оглянулись — и только тут увидели свою Афизе. Тихоцкий доложил государю историю девочки, усыновленной нижегородцами. Государь обласкал ребенка и, взяв его за руку, повел с собою по лагерю. Так счастливая девочка руку в руку с императором и обошла всю линию. Вернулась она гордая и радостная. Государь дал ей конфект и целую горсть серебряных денег. Маша оставила конфекты у себя, а монеты роздала Анаскевичу и Плуталову.

С этого момента, как замечают очевидцы, Маша точно выросла на целый год. Не всегда она чувствовала себя удовлетворенною теми сведениями, которые могли ей со-общить Плуталов или Анаскевич, ничего не видевшие дальше Кавказа, а ее любознательности между тем не было границы. Ей хотелось знать то, что знают другие русские девочки. Наступала пора серьезно заняться ее образованием.

В 1862 году, князь Николай Амилахвари (впоследствии убитый на правом фланге), отправляясь в Тифлис, взял с собою Машу и поместил ее в частный пансион мадам Фавр. Живая от природы и резвая, Маша усердно принялась за науки, и мадам Фавр, время от времени, сообщала полку об ее успехах. «Она добрая девочка,— писала она в одном из писем к князю Амилахвари,— и надеюсь из нее выйдет славная девица». Потом поместили ее в заведение св. Нины. Здесь она все реже и реже вспоминала свое вольное детство, свои аулы и горы. Прелесть дикой горской жизни теряла уже свое обаяние, являясь пылкому воображению только неясными призраками сонного видения: она начинала жить новою жизнью ума и сердца. Нижегородцы позаботились снабдить ее прекрасным альбомом, в котором находились карточки всех офицеров полка, и, перелистывая их, маленькая Маша всецело отдавалась впечатлению своего не-давнего прошлого, чувствовала себя в кругу дорогих существ, любящих ее и заботящихся о ней. На князя Ивана Гивича Амилахвари она и не смотрела иначе, как на отца, и даже в письмах называла его папашей. И как интересны своею наивностью и задушевностью ее детские письма! В одном из них она просит о присылке санок, чтобы покататься, в другом — просит мячик, прибавляя, что «кукол у нее много», и с радостью говорит, что «по-французски она уже разбирает», с удовольствием сообщает о посещении ее нижегородскими драгунами, которых неизменно называет братьями, жаждет свидания с князем Иваном Гивичем, передает ему свои маленькие беды об износке башмаков и платья, просит выслать денег на возобновление ее костюма и проч., и проч.

Нижегородцы, которых судьба забрасывала в Тифлис, никогда не упускали случая повидаться с своею любимицей и сообщали сведения о ней своим товарищам. «На этих днях,— говорит один из них, Д. Шишков, в письме к князю Амилахвари: — я был на бале в заведении св. Нины видел нашу Машу. Она узнала меня и целый вечер не отходила и танцевала со мною. Его высочество великий князь был также на бале. Он изволил много говорить с Машей и спросил меня, кто об ней теперь заботится. Я отвечал, что все офицеры полка, а в особенности ваше сиятельство».

Будущность ясная и тихая, казалось, улыбалась Маше. Но тут, к сожалению, повторилась история, так часто случающаяся с детьми, попавшими в непривычную для них сферу жизни. Как оранжерейный цветок, пересаженный в грунт, нередко погибает, не выдержав прилива света и воздуха, так и полевой цветок, поставленный разом в оранжерейные условия, чахнет и умирает в тюремном заключении. Этот цветок и может служить эмблемою «нижегородской Маши». Проводя в прежнее время целые дни в палатке или на открытом воздухе, шлепая по целым часам босыми ноженками по грязи, она чувствовала себя физически гораздо бодрее, нежели в городе. Обстановка комнатной жизни и прилив все новых и новых впечатлений отражались гибельно на ее организме. Упорная золотуха, появившаяся сперва на голове, бросилась в грудь.