Рейтинг@Mail.ru

Сукунов Х.Х. Сукунова И.Х. Черкешенка

Сукунов Х.Х. Сукунова И.Х. Черкешенка 2018-04-05T13:35:38+00:00

Больно было невинной Зюльми слышать подозрение от мужа, которого хотя она не могла любить, но по обязанности своей уважала и старалась всегда быть послушною его воле, как вернейшая раба. Она смиренно стала на колени вместе с другими и слушала страшные заклинания и призывания старого Еффенди, от которых бледнела, терзалась и не смела ни на кого взглянуть. Али, не спуская с нее страшных своих взоров» во всех ее движениях и в перемене лица, и в тихих, едва приметных вздохах обнаруживал — измену. Когда кончилась молитва, он, встав на ноги, сказал Зюльме: «Прощай, я вижу твое беспокойство; мое присутствие для тебя тягостно,— хорошо, ты меня не увидишь более; я еду, даю тебе время успокоиться, …но! сказал он грозно, обращаясь к Фатиме — ты погибнешь бажэ65, если… От злобы он не мог договорить всего и вышел. Потом созвал узденей, объявил им, что едет на Кубань, причем просил Бешегура сопутствовать ему, хотя бы до Малки для товарищества. С вечера они отправились и на ночь уже были в ущелье.

Устрашенная последним прощаньем мужа Зюльми осталась наедине с коварною Фатимой, которая не менее была испугана угрозою, как будто не понимая ее значения; но вместо утешения она старалась внушить Зюльме более отвращения к мужу, замечая ей неприличное его с ней обращение, оскорбительное подозрение, что сказка о появлении к ним шайтана в виде мужчины есть собственно его выдумка для обнаружения, по замешательству Зюльми, тайны ее сердца… «Бедная Зюльми,— говорила хитрая женщина,— ты думала, что никто не заметил твоей склонности к Канамату, что никто не знал, как он старался иметь тебя женою; безрассудно сделал Али-Мирза, если хотел, добыв тебя ценою калыма, заставить любить себя, как друга. Жена-раба всегда будет рабою, а не другом; жена, добытая богатством, а не склонностью ее сердца, всегда останется несчастною, если не позволит себе тайной утехи… Что делать, милая Зюльми, наш удел такой: мужчины почитают нас тварями слабыми, безрассудными, недостойными их уважения, конечно за то, что мы бессильны, неучены владеть их оружием, не умеем управлять конями, и не запятнали себя кровью врагов своих; но они обманываются: где более слабости, там более хитрости; мы умеем чувствовать их презрение и умеем мстить. Добрая Зюльми, как мне жаль тебя, что ты досталась не Канамату. Ах! вместо дней горести, которые крушат тебя, вместо лютой печали, грызущей теперь твое сердце, сколько бы радостей вкусила ты с любезным! Сколько я сама утешалась бы тогда, любуясь милою Зюльми, как распустившеюся розою, вместо того, что теперь смотрю на нее, как на поблекшую лилию, в говорю сама себе: бедная Зюльми! где цвет красоты твоей? — Ах! он умерщвлен ядовитым дыханием твоего мучителя.

Тяжелый вздох был ответом Зюльми, которая, по неопытности, принимала слова аталычки своей со всею откровенностью невинного существа.

Хитрая женщина, замечая все ее движения, как будто для рассеяния грусти в ней, сказала весело: «Что, Зюльми! если бы силою наших желаний и молитвою к пророку.

сотворил бы он такое чудо, которых от него только можно ожидать; если б он дал мне возможность утешить тебя приятным свиданием с тем, к кому твое сердце стремится; если б Канамат…»

Ах! перестань, Фатима, делать меня преступною, прервала ее горестно Зюльми; — я уже молилась великому пророку, чтобы он исцелил мое сердце от беззаконной страсти, чтоб успокоил того, кто назначен судьбою быть моим повелителем; чудо его надо мной совершается: уже я забываю Канамата и начинаю любить Али-Мирзу, чувствуя терзания его сердца, конечно не от ненависти ко мне. Могу ли за его любовь быть неблагодарною, клятвопреступною женою? В другой раз Фатима осталась пристыженною и сердце ее трепетало от злобы; однако она умела скрыть свою досаду, заговорила о постороннем; — только с наступлением вечера для какого-то замысла она вышла на двор, призвала к себе Шегеня и что-то ему тайно поручила, который после того тотчас оседлал коня и уехал.