Рейтинг@Mail.ru

Сукунов Х.Х. Сукунова И.Х. Черкешенка

Сукунов Х.Х. Сукунова И.Х. Черкешенка 2018-04-05T13:35:38+00:00

Такова была любопытная карьера эфенди Абдаллахова, но очень ошибся бы человек, который, основываясь на здесь прописанных подробностях назвал бы этого татарина безусловным бездельником. Бессовестный донельзя, в публичной деятельности, эфенди в частном своем быту мог быть вернейшим другом иногда, а забавнейшим, изобретательнейшим и надежным товарищем во всякое время. Из-под мошенника иногда выглядывал важный, умный, восточный человек со всеми достоинствами восточного человека. Он умел охранить своего гостя, оказывал услуги многим русским чиновникам и один раз с неминуемой опасностью жизни, выручил Мальшевского, тогда еще неопытного офицера из толпы конных горцев, в которую тот врезался, приняв ее за сотню наших линейных казаков. Понятно, что участь бывшего своего спасителя сильно тронула мягкое сердце Ипполита Петровича, и когда, наконец, полковник своими глазами увидел больного окровавленного и связанного горца, его натура не выдержала: он упросил начальника конвоя остановиться на день в станице, чтоб дать успокоиться бедному плуту, который, невзирая на свое плачевное положение, успел уже насмешить его цветистым и наивным рассказом о своих последних проделках.

Отдохнув, поевши и, следовательно, возвратив часть своего постоянно-шутливого настроения духа, эфенди Абдаллахов оказался самым милейшим татарином в свете, приземистый, нескладный, с лицом, изрубленным и прямо и вкось, и поперек, а сверх того, украшенный густою черной бородой (редкость в безбородом или, лучше сказать, жидкобородом крае) гость Мальшевского нисколько не походил на Аммалат-Бека, но имел и в лице и во всех движениях приятность особенного рода, речи его отличались откровенностью, оригинальными оборотами и великим даром убеждения; смысл и содержание их менялись поминутно, как форма туч, в холодное осеннее утро с ветром, поощряемый расспросами Ипполита Петровича, вниманием Натальи Сергеевны и всех домочадцев (Жаннет в особенности не сводила глаз с больного), эфенди Абдаллахов занял и хозяина и гостей целый вечер, то отпуская шуточки, то с космической откровенностью рассказывая свои плутни, то передавая блистательнейшие из военных, или скорее разбойничьих подвигов своей молодости. Зная всего слов сто на русском языке, он владел этой сотней слов в совершенстве, прибавляя к ним в случае надобности, какое-нибудь уморительное им самим тут же состряпанное выражение. Видимо гордясь своим знанием русского языка, он еще более гордился пониманием наших обычаев, и в самом деле, во всей его манере не было ничего дикого, резкого и неприятного.

За ужином татарин пил вино, очень приятно подшутив по этому случаю над Магометом, чокнулся с Жаннет и объявил, что считает Ипполита Петровича своим дозом (другом) до конца дней. Потом он, прослезившись, припомнил жену, детей, изъявил раскаяние в некоторых поступках своих и сказал, что возлагает все свои надежды на благость русского государя. Должно быть, мысль о помиловании очень развеселила эфенди, потому что через минуту он уже заставлял Жаннет петь татарскую песню, а сам, для ее потехи, протанцевал несколько минут, держа на носу своем, во все время пляски, длинную соломинку — nes plus ulera восточного хореографического вдохновения.

Ипполит Петрович сам отвел гостя в его комнату, сказавши ему шутя: «Смотри, доз, не убеги ночью, не надуй и меня, как ты надул всех наших!» Доз, в удостоверение чистоты своей дружбы только стукнул себя изо всей силы ладонью под ложечку и простился с Ипполитом Петровичем.

А между тем план побега уже созрел в голове эфенди Абдаллахова. Верной помощницей его намерения была не кто иная, как мадемоазель Жаннет, едва успевшая перемолвить с ним в течение всего вечера 2—3 слова по-татарски. Как поладили наши новые знакомцы между собою, каким путем действовала воспитанница Мальшевских, этого некогда рассказывать,— достаточно только будет сообщить читателю, что с рассветом ворота штаб-офицерского дома отворились; эфенди прошел мимо часовых, храпевших изо всей силы. На улице, посреди утреннего сумрака встретил Жаннет с добрым конем на поводу и полным орудием в левой руке, тихо проехал к речке, и руководимый последовавшей за ним девицей, перебрался вброд по самому тому месту, которое издавна считалось непроходимым и глубоким до бесконечности. На противоположном берегу он спустил девицу Жаннет наземь, поправил винтовку за плечами, чокнул и ударил доброго коня нагайкою и помчался по степи, не заботясь ни о Жаннет, ни о зорком глазе казаков, уже приметивших его с высоты своих воздушных крепостей.