Рейтинг@Mail.ru

Сукунов Х.Х. Сукунова И.Х. Черкешенка

Сукунов Х.Х. Сукунова И.Х. Черкешенка 2018-04-05T13:35:38+00:00

Но самое мадмоазель Жаннет события вечера, упоительного даже для ее взрослых воспитателей, события, способные подарить иную женщину отрадными воспоминаниями на весь остаток ее жизни, подействовали весьма слабо. Главные и резкие черты характера девушки уже прочно обозначены; вся ее нравственная сторона сформировалась вполне, и все ею виденное в течение немногих дней после приезда в город только наложило на эту сторону последний лоск, одарило ее последнею, нерушимою твердостью. Жаннет не могла уже измениться ни к лучшему, ни к худшему; в ее душе инстинкты восточной женщины только что выдержали последний напор понятий женщины русской, и победа совершенная, окончательная победа, осталась на стороне первых: Жаннет суждено было остаться вечною гостьею между европейцами.

Мы уже имели случай заметить неблагосклонность девушки к нашим людям, нашим нравам и понятиям — неблагосклонность эта еще была смягчена жизнью в станице, посреди тревог и боевых сцен, между людьми, веселившимися в виду опасностей, смягчена зрелищем военной деятельности, военных торжеств и военного блеска, в котором, чтобы ни говорили мирные философы, таится своего рода прелесть, своего рода высокое увлечение. Ничего подобного не было в добром, спокойном, занятом торговлею, хозяйством и веселостями города. Жаннет увидела себя в новом мире, чуждом всем ее понятиям — и мало по малу, сама не зная того, почувствовала к этому миру презрение, полное, решительное и спокойное, но неодолимое и вечное. Презрения этого ни переломить, ни переиначить было невозможно, оно едва было сознано, оно заключалось не в насмешках, не в грусти, не в досаде, а в инерции истинно восточной, с которой совладать оказалось бы делом, более чем невозможным.

Ко всему, решительно ко всему виденному и слышанному ею в новом месте своего жительства, девица Жаннет чувствовала отвращение, смешанное с некоторой жалостью. Эти веселости, неоживленные близостью постоянной опасности, приключения, чуждые блеску и эффекту, нравы, неоживленные дикими проблесками энергии, казались ей утомительно вялы. Женщины, занятые нарядами и несмыслящие ничего в жалком деле хозяйства, старики, неукрашенные ранами, юноши, в обтянутых фраках с лорнетками, болтавшимися на том самом месте, где у истинного мужчины должно быть привешено драгоценное оружие, не интересовали азиатку нисколько. На играющих в карты она смотрела как на ребятишек, занятых куклою. Даже на мелочи она простирала свою скрытую, неумолимую нетерпимость — в ее комнате не было ни одной блестящей безделушки, с наемной прислугой она не говорила ни одного слова, за всякой надобностью обращалась или к безрукому деныцику Ипполита Петровича, или к Осетинке, ходившей за Натальей Сергеевной.

Презрение к людям, особенно если оно происходит не от необузданной гордости, а от радикальной разницы наших понятий с их понятиями — есть страсть своего рода. Будь Жаннет мужчиной, она убежала бы куда-нибудь на восток, и поклялась бы вечной враждой ко всему, что только носит печать тихой, оседлой европейской жизни. Даже и теперь, воспитанная Мальшевскими, рабски привязанная к своим благодетелям, имея шестнадцать лет, красоту и девическое сердце, азиатка, повинуясь по временам своей крови, бегавшей как огонь около ее сердца, предавалась странным и диким мечтаниям. В бессонную ночь, после бала и докучливых любезностей танцоров, воображение ее скликало вокруг себя все, что только было ею видено на Кавказе, близ гор: отважного и неустрашимого эфенди Абдаллахова и седых русских генералов, жителей разбойничьего аула и бесстрашных гребенских казаков, егерей в длинных сапогах, и офицеров, знаменитых презрением всякой опасности, и населяло ими смиренный город. Во всех этих грезах не было ничего систематического и заранее придуманного: они сплетались без зова и отлетали невзначай, оставляя после себя прежнюю холодность ко всему тихому, спокойному и европейскому.