Рейтинг@Mail.ru

Сукунов Х.Х. Сукунова И.Х. Черкешенка

Сукунов Х.Х. Сукунова И.Х. Черкешенка 2018-04-05T13:35:38+00:00

Матвей Пашин, как читатель, вероятно, предполагает, сокрушил на своем веку много женских сердец, и целый дождь цветов не смутил бы его нисколько; но когда знакомый розовый цветок, украшающий собой родные степи его края, упал почти в его руку, он вздрогнул, и память о далекой родине подарила его сладкой минутой. Не один подобный цветок случалось ему получить или вырывать на Кавказе от чужих девушек, но кто мог ему бросить его здесь? Он поглядел на окна — окна принадлежали комнатам Жаннет и Натальи Сергеевны; тут наш казак засмеялся, вспомнив про Осетинку, горничную обеих, женщину лет тридцати пяти, стало быть, порядочную старуху по его понятиям. Как нарочно, сказанная особа в эту минуту пробиралась по закраине двора в кладовую. С громким смехом подскакал к ней красивый всадник. «Здравствуй, бабушка!» закричал Пашин самым ласковым голосом. «Ах ты шутиха», продолжал он, переменив тон и продолжая смеяться так, что лошадь подпрыгивала, пугаясь и фыркая: «ах ты татарское чучело, вот я тебе пришлю из гор грузина с носом в твою выщипанную косу. Так это ты ловишь молодцов на красную удочку?» и он показал ей цветок, успевший уже свернуться как осенний лист в его богатырской руке.

При первых словах, Осетинка обиделась и принялась клясться, что она в первый раз видит Матвея за все утро, но приметив обличительный подарок, вскрикнула от изумления: букет таких цветов стоял в спальне у ее барышни. Вскрикнув еще раз, она вырвала цветок, и притянув к себе казака, шепнула ему несколько слов на ухо. Затем она ушла своей дорогой, а Пашин шажком поехал в конюшню, тихо крутя ус и задумчиво наклонив голову.

Когда поднялись все домашние, урядник явился в парадные комнаты, чтоб доложить генералу о успехе выездки вороного; только на Пашине надета была новая коричневая черкеска, и сам он украшен всем своим оружием. Пока он дожидался генерала, Жаннет оставила свою комнату и подошла к нему, бледная, но спокойная.

— Умеешь ты, Пашин, спросила она ласково: — умеешь ты говорить по-татарски?

— Умею, барышня молодая, отвечал казачина, кланяясь: — умею, Анна Александровна (так называли Жаннет все домашние), мать моя родом из Дагестана.

— У русского казака хорошо оружие, Пашин, опять сказала Жаннет: — покажи мне свое оружие, Пашин.

Казак достал из-за спины пистолет, отвязал шашку; девушка сама, дрожащими руками, отстегнула кинжал и вынула его из ножен. Оружие было все в серебре, на кинжале имелись порядочные зазубрины; они приковали к себе все внимание девицы. Матвей принялся было по этому случаю рассказывать целую историю о том, как кинжал ему достался и где его привелось зазубрить, но поток его красноречия прервался быстрым, хотя отчасти ожиданным движением со стороны Жаннет: гибкие руки обхватили шею Пашина и десятки огненных поцелуев посыпались на его смуглые щеки.

— Есть у тебя жена, Пашин? поминутно спрашивала она, то и дело, что прерывая свои вопросы новыми ласками, не дожидаясь ответа и не выпуская из объятий казака,

приведенного в восторг смелым и так для него понятным поступком черноглазой шалуньи.

Две мысли прежде всего мелькнули в бойкой голове урядника: во-первых, мысль о том, что Жаннет, как татарка, была все таки ему вполне равна, а во-вторых, рассчет о выгодах, которые принесет ему все дело, если его повести разумно. Но к чести Пашина, нужно сказать, что подобные умозрения, плод от природы хитрой и по крови хитрой натуры, были тотчас же сбиты, потоплены приливом истинной страсти. Он уже любил Жаннет как девушку и красавицу; несмотря на все искушение, в его любви не было даже частички того грустного самолюбия, которое позорит собой наши страсти и заставляет нас, европейски развитых людей, гоняться за женщинами, высшими нас по общественному положению,— во вред чувства и, как часто, во вред самим понятиям о красоте! Без ужимок, без натянутости; Пашин, едва опомнившись от понятного смущения, перестал говорить с Жаннет как с барышней, а прямо отнесся к ней как к казачке и любимой невесте. Надежды его были очень малы, но это не мешало ему видеть в Жаннете предмет своей привязанности, счастливой, или несчастной, про то уже Бог один знает. Взаимные объяснения влюбленных не отличались нежностью фраз, а скорее дышали особенного рода лаконизмом.