Рейтинг@Mail.ru

Византийские источники по истории древней Руси и Кавказа. М. В. Бибиков

Византийские источники по истории древней Руси и Кавказа. М. В. Бибиков 2018-04-05T12:25:44+00:00

Таким образом, при анализе византийских этнических терминов необходимо обращать внимание на их десигнативное значение, не ограничиваясь денотативным.


 

Глава 5

ЭТНОГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ

Известная безотносительность характера свидетельств византийских источников к данным личного, непосредственного опыта еще больше обнаруживается при рассмотрении географических представлений наших авторов.

Так, Цец — ивир, по его утверждению, дает такую картину расположения населения в северном Причерноморье. У «Тавра» (Крыма) и «Меотиды» (Азовского моря) живут киммерийцы, где находится озеро «Сиака»,1 вероятно Сиваш. Все пространство к северу от Черного моря и к востоку от Каспийского занимает одна из трех «скифских» ветвей — «меотские скифы». Другая часть — «кавказские» — граничит с «Гирканией» (Каспийским морем), «узами» и «гуннами». Наконец, третья группа — «оксианские скифы» — локализуется в отдалении «индийских гор». Среди народов, населяющих северные земли, указываются агафирсы, гелоны, меоты, иссидоны. Очевидно, насколько далеки эти сведения от данных исторической географии Восточной Европы XII в. и насколько близки античным свидетельствам. Само деление географических зон в соответствии с направлениями ветров — тоже дань античной традиции. Текстуальные сопоставления наших источников с произведениями античных авторов обнаруживают их прямую зависимость от последних. Включение отдельных современных этнических терминов («Росы» — русские) не меняет общей традиционной картины расположения «варварских» народов на окраинах ойкумены. Таковы же географические экскурсы и Евстафия Солунского, и Никифора Влеммида, построенные на античном материале.

Таким образом, если принимать этниконы византийских источников в прямом значении, не рассматривая их как условные обозначения конкретных современных народов, и расположить их на карте, то получатся локализации, более или менее близкие античным источникам (если абстрагироваться от текстологических проблем последних). За время, отделяющее наши памятники от их античных прототипов, произошли переселения народов, исчезновение одних и выход на историческую арену других; но и в XII в. н. э. на месте геродотовских скифов, гелонов, агафирсов, аримаспов, иссидов «поселяются» те же скифы, гелоны, агафирсы, аримаспы и иссиды. Византийцы говорят о синдах, кораксах, меланхленах, вастарнах независимо от конкретного этнического содержания этнонимов. На пространстве, определенном традицией, продолжают все время «жить» «даки», «геты», «персы», «колхи». Структура пространства находится в тесной связи с категорией времени: в таком этногеографическом традиционализме представлений фиксируется «слияние пространственных и временных примет в осмысленном и конкретном целом.

В этой связи встает вопрос о возможности применить для анализа системы географических представлений рассматриваемых авторов понятие хронотопа, введенное в литературоведение М. М. Бахтиным из области математического естествознания для характеристики «существенной взаимосвязи временных и пространственных отношений, художественно освоенных в литературе». С одной стороны, это даст возможность адекватного подхода к нашим источникам, исследуемым с точки зрения их внутренней целостной структуры, не как механическую сумму свидетельств, почерпнутых там и сям и «свидетельствующих обо всем на свете, кроме самих себя». С другой стороны, выявление вида хронотопа позволит лучше понять характер сведений, определить их жанровую обусловленность, ибо литературный хронотоп имеет и важное жанроопределяющее значение.

Внешне оба параметра принятой категории в применении к объекту исследования отмечены необычайной протяженностью: пространства скифских степей и лесов, просторы Предкавказья, а также обширные территории «варварских» окраин «персов», даков, гетов и т. д.; одновременно фиксируется длительность хронологического пути, начало которого — в греческой литературе архаики.

Однако весь обширный в локализуемом пространстве, пестрый в реальном этническом содержании мир, окружающий Ромейскую империю, имеет единственный релевантный признак — это «варварский мир», который принципиально везде остается одним и тем же, потому что в нем живут варвары. Другие признаки — точность этнических дефиниций, исторические судьбы миграций, специфические черты быта и строя — второстепенны и подчинены императиву общего представления о варварском мире. Это представление о единстве «варварского мира» выражается, в частности, и в том, что о нашествии западных крестоносцев, норманнов, о «латинянах» вообще авторы в конце XII—начале XIII в. могут писать теми же словами, что и о вторжениях тюркских кочевников — от внешнего облика и манеры поведения до военно-го оснащения. Таким образом, специфическая заостренность воззрений византийцев на главном признаке рассматриваемого мира — его варварском характере — обусловливает его принципиальную горизонтальную константность.