Рейтинг@Mail.ru

Византийские источники по истории древней Руси и Кавказа. М. В. Бибиков

Византийские источники по истории древней Руси и Кавказа. М. В. Бибиков 2018-04-05T12:25:44+00:00

Рассмотрим, несколько выйдя за хронологические рамки книги и ориентируясь на византийское историописание X—XV вв., применимость отмеченных взглядов на византийскую литературу относительно таких областей исторического мировидения, как организация исторического пространства и времени и изображение исторического героя.

За внешней идентичностью элементов пространственных перцепций византийской историографии с античными представлениями стоят принципиальные различия всей системы понятий. Историографы классической древности исходили в целом из полисных критериев: полис являлся точкой отсчета в пространстве. Геродот, давая ту или иную локализацию события, как бы приглашает сограждан в путешествие. Кризис рабовладельческого полиса не разрушил, но укрепил тягу к возрождению полисной идеологии: римская архаика реактуализируется Титом Ливием, полисная гражданственность в единстве со все развивающейся этикой отдельной семьи реставрируется Плутархом. Даже универсализм Полибия в конечном счете сводится к исходной позиции гражданина мегаполиса — Рима. Это становится уже самим собой разумеющимся общим местом для Диодора. Скульптурно осязаемые полисные пространственные ориентации переполнены атрибутами мифологических и полумифологических элементов, в которых никогда не умирали общинные связи архаики, как бы далеко ни заходила эмансипация личности на исходе античности.

Византийская историография не только унаследовала от эллинизма пространственную протяженность диаспоры взамен полисной конкретности древнегреческой классики, но культивировала и христианский экуменизм. Апеллирующая к ойкумене антитеза мира христиан миру непосвя-щенных не стала простой заменой античной оппозиции «эллины — варвары». Определенность, стабильность понятия полиса уступила место в византийско-й историографии неконкретности, абстрактной локализации постулируемой ойкумены. Таков дихотомический («ромеи — неромеи») принцип описания мира у Константина Багрянородного. Это пространство, будь то у Скилицы, Анны Комниной или Никиты Хониата, потеряв полисные связи, не обрело подобной четкой и адекватной структуры. Оно дифференцированно и противоречиво в своем построении. Одно и то же явление находится сразу в нескольких отношениях связи в этом пространстве.

Так, можно установить несколько уровней воззрений, например, на Древнерусское государство у византийских историков XII—XIII вв.

Пространственное членение оказывается не только не одноплановым, но даже противоречивым, а идеология экуменизма принимает скорее символическую, чем реально осязаемую форму. Характерный средневековый символизм организаций пространства византийскими историками проявляется и в психологической окраске описываемого места действия. Горы, леса у Льва Диакона, Кекавмена становятся символом опасности и вместе с тем у Пселла — символом уединения, отшельничества, анахоретства, а у Иоанна Каминиата связаны с представлением о монастырском укрытии. Море для Никиты Хониата соименно с бурей, шквалом, бедствиями, гибелью, а для Пселла или Никифора Григоры — чаще с тихой гаванью, успокоением, устойчивостью, стабильностью.

Пространство в византийской историографии индивидуализируется в восприятии. Символичность и неконкретность экуменической установки восполняются пристальным вниманием к «своей», индивидуальной точке вселенной. Именно это средоточие в пространстве становится личностно окрашенным местом притяжения интересов византийского историка. Так, Малала особое внимание уделяет Антиохии. Иоанн Каминиат сосредоточен на Солуни, Пселла интересует императорский двор в Константинополе, Никита Хониат не преминет упомянуть родные Хоны, для Киннама придунайские области, где он оказался в военных походах, конкретнее и ближе, чем центр империи. И все же основной центр пространственных ориентаций, политических интересов — столица на Боспоре. Центром мира, вторым раем назовет ее Дука. И эта гипертрофированная исключительность сама превращается в символ — императорской власти, всемирного центра культуры.

Пространство несет и «этическую» нагрузку. Мир земной представляется миром борьбы, противоречий, наконец, — миром, являющимся в целом антитезой «небесной гармонии». Дуалистично само восприятие космоса как арены борьбы добра и зла, подвижничества и греха, небесного и земного, духовного и материального.