Рейтинг@Mail.ru

Византийские источники по истории древней Руси и Кавказа. М. В. Бибиков

Византийские источники по истории древней Руси и Кавказа. М. В. Бибиков 2018-04-05T12:25:44+00:00

Итак, историческое пространство византийской историографии при внешнем тождестве этногеографической номенклатуры представляет отличную от классической античности систему. На смену скульптурно-осязаемому полису, являющемуся ценой деления пространственных оценок и атрибуций, приходит доходящий до символизма универсализм — оборотная сторона партикуляризма. Личностное, дифференцированное восприятие пространства отражает новый характер социальных связей феодализирующегося общества.

Не менее разительный сдвиг византийская историография осуществила в сфере понятия исторического времени. Мифологическое время античного мира с идеей кругового движения, постоянного возвращения, цикличности исторического развития соответствовало полисным мировоззренческим установкам. Углубление дифференциации понятия вечности, выделение личности из родовой общности вызвало как раз реставрационную реакцию классицизма. Так, эллинизм критикуется с позиций классицизма Плутархом. Живучесть полисных представлений и на закате античности проявилась в идее стабильности исторического процесса у Марка Аврелия.

Итеративность времени, наблюдаемая, например, у Феодосия Диакона, не тождественна цикличности античного восприятия времени. Время в византийско-й историографии индивидуализировано: царствование Алексея I вычленено у Анны Комниной из временного потока; Никифор Вриенний субъективно формирует временную структуру событий, антидетерминизм и провиденциализм Григоры столь же индивидуализирован, сколь и своего рода «трагическая ирония» сцепления событий у Никиты Хониата. Историческое время в христианстве так же драматизировано, как и историческое пространство. Для Евстафия — это «пестрая чреда бед, поглощающая каждого несчастного».

Партикуляризация концепции времени тесно связана с символикой временной организации в византийском историописании. Смена дня и ночи, астрономические явления остро воспринимаются как пророческие знамения. Патриарх Никифор повествует о звездопаде, предшествовавшем иконоборческим смутам; Продолжатель Феофана затмение луны оценил провозвестником смерти василевса Льва VI, у Скилицы появление кометы символизировало близкую кончину Иоанна Цимисхия, а конец жизни императрицы Ирины, супруги Иоанна III Ватаца, был определен, по Феодору Скутариоту, солнечным затмением; гадания и гороскоп привлекают пристальное внимание Никифора Григоры. Время, отсчитываемое не равными количественными промежутками, а чередованием стихийных «примет», «знаков», «символов», «предзнаменований», а также пророчеств, наполняет движение исторического процесса у Малалы, Генесия, Скилицы, Константина Манасси и др.; многочисленны символические вехи повествования у Михаила Атталиата — землетрясения, пожары, кометы и лунные затмения. Символическим толкованием явлений и примет проникнута хроника Михаила Глики.

Историческое время в византийском историописании выражается в антропоморфных категориях. Его содержание — человеческие деяния, а не абстрактный ход хронологических отрезков.

Анналистический принцип повествования Феофана остался уникальным для Византии. Время у Пселла, Анны Комниной, Киннама, Кантакузина или Пахимера измеряется длительностью человеческой жизни исторического героя.

Мир исторических героев византийско-го историописания во многом близок, казалось бы, эллинской древности. Антикизация византийско-й современности выражается в сопоставлениях: у Льва Диакона император Никифор Фока подобен Гераклу, Иоанн Цимисхий — Тидею, с Гераклом сравнивается герой Анны Комниной. Подобные сравнения находим мы и у Пселла, Киннама, Никиты Хониата и у многих других; Никифор Вриенний исторические примеры черпает из историй Брасида, Александра Великого, Тимофея, Перикла. Изображение событий и героя в византийских хрониках нередко совпадает по форме с античными историческими новеллами. Рассказ Приска Панийского о нападении гуннов на Наисс совпадает с фукидидовским описанием осады Платей, а история сасанидца Пероза напоминает известия Геродота о египтянине Амасиде и персидском царе Камбисе. Однако, как показал источниковедческий анализ, совпадение рассказов по форме с сюжетами античных историков не повлияли на достоверность изложения. Итак, антикизированная форма, скрывая новое содержание, несет печать жанрового этикета.

Ставшее трюизмом представление об историческом герое средневековой историографии как стереотипном, состоящем из набора клише, определено также символизмом изображения человеческой личности в историческом потоке. Моралистическое выявление «этоса» героя в античной историографии связывалось с изображением телесной красоты, с раскрытием внешних проявлений героического характера. Византийцу интереснее открытие, «откровение» незаурядного в повседневном, обычном, социально незначимом. Так отвергается Феофилом красота Касии в хронике Симеона Логофета. Даже хорошего воина, по утверждению Никифора Вриенния, отличают не высокий рост, не телесная сила, не суровый и сильный голос, но душевное благородство и стойкость в перенесении трудностей. Вместо телесной красоты византийскими историками описываются телесные болезни. Человек — отблеск Идеи, носитель символа. Убогий нищий, святость которого влияет на ход событий в природе и истории, спорит в византийских хрониках с фигурой могущественного императора.